— Ефим, меч! — коротко приказала она оруженосцу. Тот подал. Пристегнув ножны, Иоанна извлекла из них длинное, сверкающее на ярком солнце лезвие, прикоснулась к нему губами. У меча было тамплиерское имя, вырезанное на рукояти: «Красен Сион»[81]. Эти слова Иоанна трижды произнесла во время своего посвящения и трижды произносила ежедневно — утром, в полдень и перед сном.

   — А шлем? — спросил Ефим.

   — Не потребен, — ответила Иоанна.

Миг настал. Грозные копьеносцы Борецкого вот-вот должны были вонзить свои пики в ошалевшие ряды москалей. Тронув поводья, Иоанна пустила коня своего вниз с невысокого холма через расступающуюся перед ней сумятицу ополченцев, а кто не успевал отпрыгнуть — топтала. Меч сверкал в её руке, и она видела, какой ужас он должен внушать врагу. Меч, освящённый тайной, заговорённый, почти живой!

   — За мной, господин великий Новгород! — воскликнула Иоанна в необычайном воодушевлении, и все, кто был рядом, с трепетом воззрились на неё. — Я, дочь твоя, Иоанна Новгородская, поведу тебя к победе! За святую вольность!

Она врубилась в полки москалей и стала щедро одаривать их ударами своего «Красного Сиона». Меч обагрился кровью, рука Иоанны была тверда, миг вожделенный звенел в небесах победными трубами, и потому так особенно странным показалось Иоанне, что всё вдруг оборвалось, что она падает с седла под копыта своего коня, сбитая булавою, пущенной умелой рукой московита ей прямо в висок. Душа её, вырванная из тела, покатилась под ногами сражающихся, в угасающих обрывках недоумений и чувств, полетела куда-то — перевоплощаться в другом месте и времени...

Князь Данила Дмитриевич также видел, что сей миг — самый решительный, и если новгородцы опрокинут нас назад в Шелонь, их ополченцы придут в чувство и навалятся всем скопом.

   — Вперёд! Немедля! Подсобить! Подпереть! — кричал он, приближаясь к переправе.

С самого начала, как только сделалось очевидным, насколько новгородцы превосходят по численности москвичей, Холмского не оставлял безумный страх за судьбу разгорающегося сражения. Правда, утешало то, что перед нами не крепкая рать боярская, а всего лишь ополчение, собранное кое-как и едва ли умело владеющее оружием. Добрый натиск — и руби по спинам, покуда не уравняешь их в числе с тобой. Ну а как они всё ж не сомнутся? Тогда перекрестись и моли об одном Бога, чтоб, умерев тут, ощутимей ранить врага, да будет у него меньше сил драться с основным войском великокняжеским.

Был, конечно, спасительный и куда более разумный путь, нежели ввязываться в драку, и Холмский теперь мучительно осознавал это, — держать переправу на сем берегу, а тем временем уходить дальше на запад, из новгородских пятин — в псковские области, а там уже, даст Бог, псковичи подмогут, и если Борецкие станут преследовать, можно будет потягаться с ними вкупе со псковичами. Но поздно было рассуждать о сём, битва уже шла вовсю, и добрая половина нашей рати, переправившись на ту сторону реки, молотила новгородских ополченцев за милую душу.

Ещё в самом начале битвы Каракуча, выстроив своих татар вдоль берега, начал обстреливать новгородцев из метких татарских луков. Подъехав к нему, Данила Дмитриевич велел отрядить часть касимовцев на тот берег на подмогу. Каракуча распорядился, и сотня татар, пряча луки в саадаки, ринулась к переправе. Вскоре их кривые сабли засверкали на другом берегу.

   — Шайтан стоит вон там, — сказал Каракуча, показывая на холм, где виднелся всадник в мощных доспехах и с непокрытой головой.

   — Почему шайтан? — спросил Холмский.

   — Я своим рубля идёт, кто попадай, — пояснил татарин. — Никто не попадай. Я два идёт. Не попадай! Три идёт. Тоже не попадай!!! Я сам стреляй, не попадай!!!

   — В Христа уверуешь — в любого шайтана попадёшь, — проворчал князь Данила и направил своего коня в сторону переправы. Краем глаза он всё же продолжал наблюдать за странным всадником. Вот он обнажил меч свой, поднял его над головою, ринулся с холма в гущу сражения. Вот кричит что-то, видимо, подбадривая новгородцев. Машет мечом, рубит, рубит наших... Нет, сбили! Сбили шайтана! С нами крестная сила!

Дьяк Василий Мамырев, очутившись поблизости, стал показывать Холмскому на одного из воевод вражеских, ведущего полки свои на наших:

   — Вон он, змеёныш Дмитрий Борецкий! Гадина! Государь его в бояре пожаловал, а он с литвинами докончание подписывать! Вот бы ужучить!

Зрения у Холмского не хватало, чтоб разглядывать лица на том берегу. Он видел только, как новгородцы сумели резко отступить, построиться, восстановить порядки и вновь броситься на нас. Тут хорошо поработали молодцы Фёдора Семёновича Ряполовского-Хрипуна, отменные метальщики, — швыряемые ими булавы и молоты с редкостной меткостью попадали в незащищённые места, в сочленения доспехов, косили ряды новгородцев, не позволяя им приблизиться. Опешив от подобного искусства метания, новгородцы вновь утратили решимость, отпрянули, смешались. Воины Хрипуна и Щени-Патрикеева с длинными ослопами, чеканами, топорами и мечами — кто чем лучше владел — вихрем набросились на растерявшихся врагов, серёдка новгородская провалилась, но Василий Казимир уже теснил нас на левом крае. Князь Данила, перебравшись на ту сторону реки, где шла битва, приказал, чтоб передали Щене и Хрипуну отступить.

Теперь самое жаркое сражение разгорелось слева. Боярин Иван Дмитриевич Руно, теснимый латниками Казимира, средь которых было немало литовцев и немцев, медленно отступал. Кроме того, видно было, как Дмитрий Борецкий спешит перебросить свои полки на правый край, чтобы успеть вместе с Казимиром взять молодцов Хрипуна и Щени в окружение.

Боярин Русалка со своими сыновьями и небольшим отрядом кинулся укреплять правое крыло. Вновь наступал решительный миг, и сколько таких решительных ещё будет — неведомо. Нам достаточно один проиграть, чтобы проиграть всю битву. Они, имея такое численное превосходство, могут позволить себе ещё пару раз упустить эти самые решительные мгновенья.

Глядя на действия Борецкого, Данила Дмитриевич не мог отказать ему в смелости. Старший сын Марфы Посадницы мужественно лез в самую гущу битвы, показывая пример своим дружинникам, павлиньи перья, украшающие его литовский шлем, лихо развевались, мигая зелёными глазьями. Умело меняя оружие, он то рубил мечом, то швырял маленькие топорики — балты, то полосовал противника большим перначом на длинной рукоятке. Отряд Русалки, продираясь сквозь сумятицу боя, быстро приближался к дружине Борецкого. Вот — столкнулись лоб в лоб, начали лупить друг друга... ах! шестопёр Борецкого достал до лица Русалки!.. Но нет, Михаил Яковлевич остался в седле, отбивается от яростных нападок Дмитрия Исаковича, пригнулся к луке седла, вдруг выпрямился, зацепил за край доспеха Борецкого крючком на обухе своего чекана, дёрнул и вывалил главного воеводу новгородского из седла на землю, тотчас развернулся и стал отмахиваться от ударов, наносимых соседним воякой. Тем временем один из молодцов Русалкиных бросился со своего коня на упавшего Борецкого, забарахтался с ним, заламывая тому руки и опутывая их недоуздком. Холмский в ту минуту уже шагах в двадцати от всего происходящего находился... Да вы гляньте, что делается! Русалка и второго витязя новгородского тем же способом из седла выбросил!

Воодушевлённые пленением главного полководца изменников, москвичи с удвоенной силой стали теснить новгородцев, ломая строй самого могучего из их отрядов. Холмский вплотную приблизился к тому месту, где дюжий молодец из отряда Русалки, уже стоя на ногах, придерживал стоящего рядом важного пленника. Лица обоих были изрядно перепачканы кровью.

   — Данило Дмитриевичу! — радостно воскликнул наш воин. — Вот он, лошак Марфин, полубоярин Дмитрий Исакович Борецкий! Вот он, вожатка ихний!