— Но… — тихонько проговорила мама, — сейчас ведь Мухаррам, Асма.

— Не будь такой старомодной, Дина, — легкомысленно отмахнулась Фупи-джан. — К тому же одежда — это необходимость.

— Что скажешь, Джо? — улыбнулась мама. — Пойдем по магазинам? Завтра?

— С удовольствием.

Два дня спустя — когда после нескольких походов по бутикам и дизайнерам в сопровождении Фупи-джан и Хасины мамин гардероб полностью обновился, а Джо в своих новых костюмах, словно в камуфляже, слилась с окружающей средой (тетушка категорически настаивала: «Это мой подарок, Джо! Ты все же моя внучатая племянница! Дитя этого рода!») — я наконец остался наедине с Джо.

Мама гуляла по саду. Джо устроилась в кресле на террасе, поближе ко мне. В отличие от прошлой нашей беседы один на один, когда она, присев на самом краешке стула, готова была упорхнуть при малейшей тревоге, сейчас она сидела спокойно и расслабленно, небрежно раскинув руки.

— Итак, когда ты успела выучить урду? — начал я. — И каким образом? И зачем?

— В колледже я собиралась изучать африканские языки, чтобы стать миссионером. Как бабушка. Но… сразу после встречи с тобой… точнее, именно из-за встречи с тобой сменила специализацию на урду. И арабский.

— И арабский? Вот это да. На урду ты говоришь очень хорошо. Моя мать сказала… в аэропорту еще… что ты уже бывала в Пакистане?

— Да.

— Но ты никогда не искала встреч со мной.

— Я приезжала по работе. Не было времени для личных дел.

— Что за работа? В посольстве?

— Нет.

И она рассказала, к какого рода деятельности привело ее изучение урду. Без подробностей, но вполне достаточно. Мне и так были известны детали — в том числе и те, о которых она не упоминала, — с позиции другой стороны. Пришлось сдерживаться, чтобы не выдать собственных чувств, даже когда она говорила о человеке по имени Фаззи — о том, кого вырастил Шариф Мухаммад. Фаззи звал Шарифа Мухаммада дядей. Джо умолкла, а я, сложив два и два, осознал, что не познакомься она со мной, и жизнь ее сложилась бы совершенно иначе. Какое бы отвращение я ни испытывал к деятельности, в которой она участвовала, данный факт, как ни крути, проистекал из ее знания урду, а этот язык она выучила из-за меня.

Я вспоминал слова матери. О бремени, которое я разделяю со всеми, кого встречаю на своем пути, кого люблю, и с теми, кто любит меня. Она знала о том, что сейчас рассказывала мне Джо. Мама все поняла: сумев взглянуть со стороны на наши с Джо частные истории, она заметила нити одного цвета, проходящие сквозь обе жизни.

Я не сразу пришел в себя, но сумел все же задать Джо вопрос, что уже дважды задавал матери. Я спросил, зачем она приехала.

— В прошлый раз я сбежала. Все это было так неудобно, неправильно. Вдруг узнать, что я… вся моя жизнь совсем не такова, как я себе представляла. И я была чересчур ленива, чтобы разбираться с этим. Но бегство не помогло. Твоя история роковым образом вернулась в мою жизнь — через этого парня, Фаззи. Понимаешь, даже если выяснится, что это вовсе не он — не тот, о ком мы думаем, — я все равно должна была отыскать тебя и попытаться исправить то, что я разрушила. В себе самой. В других людях. Я нашла Дину, потому что не могла отыскать тебя. И благодаря ей узнала тебя лучше — сумела понять то, чего не понимала раньше.

— И теперь ты готова? Принять то, что казалось тебе таким неудобным прежде?

— Больше, чем прежде. Я… пойми меня правильно. У меня уже есть отец. Этого ничто не изменит. Но теперь я понимаю — необходимо создать свободное пространство в своей жизни. Для того, что там должно быть. Даже если это не так легко встроить в мои представления о правильном. Осмыслила ли я? Возможно, нет. Поскольку еще не все знаю.

Инстинкт заставил меня произнести следующую фразу:

— Ты рассказала мне не все.

— Нет. Да. Есть еще кое-что. Но… я… давай сначала разберемся с первым вопросом. О Фаззи.

— Да, Фаззи. Ты… хочешь встретиться с Шарифом Мухаммадом Чача?

— Хочу, Дина сказала, он сейчас живет у своей сестры.

— Верно, они живут вместе. Я… навещал их. Они тоже иногда заходят к нам, время от времени.

До сих пор я не раскрывал всех секретов. Она предполагала, что мое участие в жизни этого парня — мать которого я убил — не изменилось с момента нашей встречи в Чикаго.

— Я отведу тебя к нему. Сможешь расспросить о том времени, что разделяет мою историю и его. Я мало об этом знаю. Но на главный вопрос, ради которого ты приехала, я могу пролить свет уже сейчас. Человек, которого ты зовешь Фаззи, — его имя Фазл, — он действительно мальчик из моей истории.

— Он… Откуда ты знаешь?

— Я виделся с ним. После нашей встречи, Джо, история получила продолжение. И сам я изменился. И сейчас способен видеть то, чего не замечал раньше. Ты сказала, что пошла учить урду из-за встречи со мной. Пока ты говорила, я думал обо всех печальных последствиях такого решения — как пагубно я повлиял на твою жизнь. Но со мной все иначе, Джо, совершенно иначе.

— В каком смысле?

— Ты знаешь, что в тот момент, когда мы с тобой встретились, я собирался жениться?

— Да, твоя мама рассказала.

— Я летел в Пакистан на свадьбу. Невесту выбрал мой дед. Молодую и красивую. Но для меня — слишком молодую. До встречи с тобой я об этом не задумывался. Но ты появилась на пороге, как материализовавшийся кризис среднего возраста, — и я вдруг понял, что половина жизни уже позади. И что я могу предъявить? Ну, закончил колледж. Веду бизнес. Удачно вложил деньги, выданные дедом, в технические инновации в Кремниевой долине. Мне повезло успеть до экономического спада. Наслаждался плодами успеха. Путешествовал. Встречался с красивыми женщинами. Шикарно жил — мог себе многое позволить, учитывая, кто мой дед. Даже мои деловые удачи зависели от его богатства. А сам-то я что сделал? Что сделал я?

Я сумел найти только два ответа на этот вопрос. Первый — несчастный случай, когда я сбил человека. Случай, повлекший за собой смерть. Второй — ты. Тоже случай, но повлекший за собой рождение. Вот чем я стал для других. Смерть, которую я никогда не мог ни эмоционально принять, ни искупить, — я никогда, вплоть до встречи с тобой, никому не рассказывал о той женщине с мальчиком. И новая жизнь, о которой я даже не подозревал.

Вернувшись в Пакистан, я расторг помолвку. Чувствовал себя абсолютно потерянным. Наступил Мухаррам. Я вспоминал разговор с тобой — как впервые решился рассказать о своих детских воспоминаниях. Меджлисы с мамой — образы, звуки, запахи мира, от которого я скрывался, поселившись в этом доме, мира женского, сокровенного. Легенды Кербелы вдруг обрели прежний, знакомый в детстве смысл. Они перестали быть символом моей индивидуальности, которой я считал свои религиозные взгляды, дабы защититься, отделить себя от остальных, особенно от матери и ее мужа. Они обрели свой истинный смысл.

Через два года мой дед совершил паломничество, зиарат, в Кербелу и Неджеф, в Ираке. Прямо перед войной. Я поехал с ним. И это изменило всю мою жизнь. Пребывание в местах, сами названия которых имели для меня мистический смысл. Долгие годы я отказывался признавать реальность боли и горя. Скорбь Кербелы помогла мне отыскать источники печали, которой я не смел отдаться. Я потерял мать. Я убил мать другого мальчика — в чудные, волшебные рассветные часы, — когда сам был еще ребенком. Словно распахнулись врата внутри меня.

Вернувшись в Ирак, я спросил деда, где можно найти Шарифа Мухаммада Чача, который к тому времени уже отошел от дел. Дед, как сейчас помню, пил чай. И как будто понял, почему я спрашиваю. Не поднимая глаз, не отрываясь от своей газеты, он бросил: «Перестань, Садиг. Отпусти прошлое». И отказался отвечать. Пришлось узнавать адрес у слуг.

И вот однажды утром я появился на пороге его дома — в очень скромном квартале в той части города, где прежде не было никаких причин бывать, — и постучал в двери.

Отворила мне Мэйси. Она стала меньше ростом, но, узнав меня, с радостным криком бросилась на шею. Тут же заговорила о матери.