В малом тронном зале, примыкавшем к личным покоям Рилана, Светозар оживал, становился резвым и все более и более сообразительным, разговаривал связно и внятно. А вот после ночей, проведенных в своей уютной, устланной шелками и бархатом спаленке, его чистые голубые глаза нередко снова становились бессмысленными, пустыми.

Мощные стены и массивные двери отгораживали императорскую опочивальню от посторонних звуков. Занавешенные и запертые окна не пропускали воздуха и лунного света. Темнота и тишина душили, отдавали в ушах нереальным несуществующим звоном.

Правитель Империи ощутил себя малым и слабым, он начал задыхаться. Порывисто встал, подошел к окну, резко отдернул парчовый занавес, ткань сорвалась с замысловатых заморских крючков, обвислый край упал на босые ноги. Рилан вздрогнул от этого прикосновения и еще более нервным движением рванул запор кованого переплета, заполненного искусно подобранными стеклышками, днем цветными и яркими, ночью же наполненные зловещей теменью.

Свежий воздух коснулся разгоряченного лица, бледный свет растущего месяца и мерцающие звезды ослабили оковы тьмы. Внезапно узкий серп на миг скрыло набежавшее облако, которое затем сгустилось, превратилось в черный смерч, стервятником ожившего кошмара упало на главную башню фронтона и словно растворилось в ней.

Трясущимися руками Рилан запер окно, выскочил из опочивальни. Верные надежные гвардейцы беспробудно спали, прислонившись к золоченым дверям. Факелы на стенах окутал неимоверно чадящий туман. И все вокруг было заполнено все той же чуждой живому организму дворца звенящей тишиной.

Ему чудилось, что каждое движение, каждый шаг, даже вдох и выдох набатным колоколом отдается в самых дальних закоулках погруженного в мертвую тишь дворца, а несуществующий звон в ушах лишь подчеркивает малейший оттенок реальных звуков.

У опочивальни сына ему стало трудно двигаться. Тишина и вязкий чадный полумрак сгустились в осязаемую преграду. Но он упорно продвигался, раздвигая руками липкую субстанцию. Там, где ее касался, императорский перстень, вспыхивала яркая искорка и мерзость, мешающая продвижению вперед, исчезала. Последние несколько шагов дались Рилану с особым трудом, однако он добрался до дверей, у которых также беспробудно спала стража. А шагнув за порог, император остолбенел. В тусклом задыхающемся чадом пламени трехсвечника увидел он силуэт огромной змеи, раскачивающейся в изголовье детского ложа.

И лишь теперь Рилан осознал свою оплошность. Он был безоружен. Возвращаться к лежащим за дверью гвардейцам за мечом или алебардой означало потерю времени. В нем проснулась безумная ярость, наполнившая больное тело невероятной силой. Обычно хилый и немощный Рилан, одним прыжком преодолел расстояние в несколько ярдов, стиснул шею чудовища. Коснувшись шершавой холодной кожи, перстень внезапно стал горячим, затем раскаленным будто уголь. Но несчастный отец не разжимал пальцев, не выпускал гадину, которая вначале извивалась и боролась, а потом обмякла и истаяла в его руках. Безумный крик сотряс дворец.

И тогда проснулись все остальные звуки. Люди шевельнулись, начали приходить в себя. Вскинулась Кира:

— Мой муж, когда Вы вошли? Что-то случилось? Светозар… с ним все в порядке?

Оба склонились над кроваткой. Мать поднесла к кроватке свечу. Мальчик был бледен, дышал немного прерывисто, но на его личике не замечалось признаков слабоумия.

Кира осталась у постели сынишки. Муж понимал ее состояние. Хотя он не сказал ей всей правды, сердце матери не обманешь. И все же, увидев, что ребенок цел, невредим и наваждение отступило, она просветлела лицом и согласилась прилечь на лавке у стены. Служанки засуетились, расстилая покрывала и раскладывая пуховые подушки. Рилан осторожно поцеловал сынишку, коснулся губами лба Киры, на котором уже залегли слишком ранние горестные морщинки.

Обожженные ладонь и пальцы горели. Он с трудом превозмогал боль от ожога, стараясь вновь не растревожить измотанную жену. Хотелось поскорее вернуться в свои покои к верному Фредерику, который постарается облегчить его страдания.

В коридоре теснились растерянные стражники. Послышались торопливые шаги. Стражников растолкал чернявый крепко сбитый офицер. Он тоже выглядел огорошенным и потрясенным:

— Ваше Величество! Симорин… С ним что-то неладно. Он повелел мне прийти к нему к полуночи. Однако на подходе ко дворцу меня задержала драка пьяных матросов. А здесь я на время словно бы потерял рассудок. Пришел в себя от жуткого вопля, раздававшегося из покоев чародея. Симорин не отвечает на стук и на просьбы открыть двери. Засовы же его невероятно крепки и запечатаны могучими заклятьями…

— Полагаю, смогу отпереть их, — промолвил государь. Морщась от нестерпимой боли, Рилан в который раз подумал о грустной участи повелителя, вся жизнь которого подчинена долгу. О, если бы это было известно ему в юности, когда всем его существом владела единственная цель — захватить корону, воссесть на Хрустальном троне…

У покоев Симорина гнилостный запах колдовского чада, еще не выветрившегося полностью из дворцовых стен, ощущался особенно явственно.

Собрав всю свою волю, Император сконцентрировался на отблесках света, играющих на золоте заветного перстня. Это требовало всех его сил и следовало делать лишь в крайних случаях. Затем он медленно обвел перстнем периметр двери. Она вспыхнула и растаяла.

Чародей лежал на полу среди осколков магического шара. Его почерневшее лицо с распухшим языком, вывалившимся изо рта, и багровая до черноты полоса на шее свидетельствовали об удушении. Но никого более в покоях не оказалось, а окна были крепко-накрепко заперты изнутри.

— Колдовствво, — голос стражника, высказавшего общую мысль, дрожал.

Рилан заглянул в громоздкий фолиант, раскрытый на вычурном столике, возле которого лежал труп, и отшатнулся. Ибо на исписанном непонятными значками листе был и рисунок: ужасный смерч, обращающийся в гигантского змея. Так вот, кто вызвал демона, затмевавшего разум Светозара!

Он брезгливо указал на труп чародея:

— Уберите его отсюда и непременно сожгите. И я должен при этом присутствовать, чтобы удостовериться, что прах колдуна развеян по ветру.

Имератор обвел присутствующих внимательным взглядом, задержался на чернявом офицере. Обычно собранный и подтянутый служака сейчас утратил обычную уверенность. Он казался потерянным и недоуменно морщил лоб, будто пытаясь поймать ускользающее воспоминание.

— Накир, — Рилан и сам изумился, что припомнил его имя, — сопроводи меня в личные покои, — он чувствовал, что ночная встреча назначалась колдуном неспроста. Но помимо всего, Рилану действительно требовался сопровождающий. Накир, не вел а буквально нес на себе обессиленного повелителя.

Пока верный Фердинанд возился с обожженной рукой императора, тот расспрашивал Накира о цели его визита к Симорину. Но офицер лишь недоуменно качал головой:

— Государь, не знаю, что со мною. Мысли путаются, будто я долго спал и лишь сейчас просыпаюсь. Я приехал откуда-то издалека, но привез не пакет, а некое устное сообщение от маленького хилого человечка с глазами-бусинками цвета ржавчины…

— И что же ты должен был передать Симорину? — тихо почти ласково спросил император, пристально глядя на еще недавно бравого служаку. Он пытался понять, насколько можно верить этому человеку, который, то ли был в плену темных чар колдуна, то ли оказался великолепным актером, искусно изображающим частичную потерю памяти.

Впрочем, Накир, покачав головою и будто очнувшись от забытья, продолжил:

— Он велел передать: "Устройте Лжеалексису проверку прикосновением к Хрустальному трону. В тот момент, когда артефакт уничтожает самозванца, царский перстень лишен магической силы, а император беззащитен, словно обычный смертный."

— Даже так… Лжеалексис. А где же подлинный царевич?

— Его след утерян, — каждое слово давалось офицеру с трудом, но все же под пытливым взором властителя память возвращалась к нему, воспоминания медленно проступали сквозь пелену, застилавшую его разум.

— А что с девочкой, с Элис, почему не привезли ее в срок?

— Элис! — Накир внезапно задохнулся криком. Глаза его расширились, он пошатнулся и упал в обморок у ног императора.

ГЛАВА 14. СНЫ НАЯВУ

Повозка, в которой в какую-то дальнюю неизвестность везли Коллет, была разубрана драгоценными тканями, словно праздничный шатер. Вооруженные до зубов стражники, писклявые пухлые евнухи и молчаливые рабы — все были невероятно почтительные и услужливы с юной наложницей Солнцеликого.

Вероятно, все это должно было бы удивлять, ибо, как известно, Всемогущий не из тех людей, которые прощают плевок в лицо, даже, если случился он не прилюдно, а в потаенных недрах его опочивальни.

Да, должно было бы удивлять…. Но не удивляло. Коллет находилась в каком-то странном оцепенении, на нее словно бы навалилась сонная одурь. Все окружающее казалось нереальным. Она не жила, а будто грезила во сне. Чувства и ощущения притупились: ни страха, ни гнева, ни потрясения от внезапно переменившейся жизни.

Вокруг сменялись пейзажи. Осталось позади раздолье степей, окутанное солнечной тишиной, напоенное запахом полыни, Теперь в воздухе с обманчивой умиротворенностью пахло хвоей, а темная подавляющая громада леса обступила их тесным кольцом. Здесь все шуршало, шелестело, перекликалось птичьим клекотом, пересвистом, уханьем, в которые изредка вплетались звериные голоса, вой и рычание. Рабам приходилось прорубать просеку, чтобы небольшой караван мог двигаться вперед.

Заметно похолодало. Сидевший возле Коллет главный евнух Устахан набросил ей на плечи пушистую меховую накидку. День отчего-то длился слишком долго. Затем враз стемнело. Утомленная тряской монотонностью пути юная женщина задремала, откинувшись на шелковые подушки. Проснулась же от лязга мечей и оглушающих криков.