Чем дальше мы отъезжали от стен пресветлого Северца, тем больше мной овладевало беспокойство. Я смотрел по сторонам, часто оглядывался и почти не обращал внимания на дорогу. И чуть не поплатился за это. Хорошо, что лошадь не автомобиль и имеет глаза, иначе бы я основательно помял "багажник" впереди идущей телеги. Движение застопорилось. Обоз встал. Дорогу преградил десяток конных стрельцов.

— Стоять! — Гаркнул командир отряда. — Кто такие?

— Княжеские послы с товаром! — Нагло ответил Никола.

— Ну-ну, — кивнул всадник, — покажи-ка мне свой товар посольский.

— С какой стати? — Взвился купец. — У меня грамота князем писаная! Пахан, предъяви!

Я послушно достал листы с княжеской печатью. Никола упер руки в бока и заорал:

— Видал! Прочь с дороги!

Стрельцы не шелохнулись. Лицо Николы перекосило от злости, на щеках выступил румянец, на лбу капли пота.

— Ах, так! Да я вас… Да вы у меня… Стоит мне князю слово сказать и вам конец! А тебя десятник, — брызгал слюной купец, — я со службы выгоню! В конюхи пойдешь! В пастухи загремишь! Кто таков? Как звать? Обзовись, сучий потрох!

— Старобоком с рождения кличут, — спокойно ответил всадник.

— Ты разжалован Старобок… — Вякнул купец и осекся. Видать доперло с кем разговаривает.

Князь ловко выскочил из седла, одним рывком содрал с ближайшей телеги брезент и, вспоров кинжалом первый попавшийся под руку тюк, вывалил содержимое на дорогу. Тихо звякнув, в дорожную пыль посыпалось столовое серебро, следом, поверх ложек и вилок, упали несколько икон в дорогих оправах, а на них — княжеский головной убор, шитый золотой нитью и облепленный драгоценными камнями, как новогодняя елка игрушками.

— Вот и шапочка моя сыскалась, — грозно оскалился Старобок.

Позеленевший от страха Никола рухнул на колени.

— Прости, Княже! Бес попутал!

— Ба! — Воскликнул один из стрельцов за спиной князя. — Да это никак Никола-Волынский! В прошлом годе Еремея обчистил, тот пол тысячи золотом обещал любому, кто живым или мертвым сыщет злодея.

— Пятьсот рубликов, да еще золотом, вещь хорошая, — ухмыльнулся Старобок. — Но я и за пятьсот тысяч такого парня Еремею не уступлю. Взять гаденыша!

Николу опутали веревками. Та же участь постигла его помощника. Мнимый приказчик бился лбом об телегу и скулил как нерадивый щенок, нагадивший в тапки хозяина.

Князь направился ко мне. Пришлось соскочить с пролетки на землю. Старобок сграбастал меня в объятия и прижал к себе так, что кости затрещали.

— Ну, спасибо Пахан, таких злыдней помог изловить, честь княжескую сберег.

Я скромно молчал. Княжеская благодарность приятна, но душу не греет. Мне в Волынь кровь из носа попасть надо, а теперь, когда в обозе вместо купеческого товара ворованное добро нашли, мои шансы добраться до торгового города за казенный счет стремительно таяли. Отберет сейчас князь грамотку. Завернет пролетки назад. Вытряхнет из кармана выданные червонцы и велит корешам по домам разойтись. А куда мне одному? Без денег, без сопровождающих. Сгину в незнакомом мире, и никто не узнает где.

Старобок хлопнул меня по плечу, я с трудом вымучил улыбку. Пришлось раскрыть рот, как-никак князь благодарит, молчать не прилично:

— Спасибо на добром слове Ваша Светлость, — поклонился я, — но тут не меня, Никитку благодарить надо.

— Славный парнишка, — согласился Старобок. — Не обижу, дам на конфеты. Я, дело прошлое, не поверил сначала. Но сорванец такой крик поднял, мол, Пахан никогда не ошибается, раз сказал, что в обозе награбленное, так оно, значит и есть. Я стрельцов в седла и наперерез. Как вычислил ворюг поганых? Стрельцы все княжество почитай за неделю перевернули, за каждую печь заглянули и не одного следочка. А ты раз — и в дамки.

— Случайно, — ответил я и отвел взгляд, чувствуя, как под рубахой царапают кожу каменья с резной рамки портрета княжеской дочери. Имея такую улику даже министр МВД с третьей попытки догадается, что за "товар" прячется под брезентом груженых телег. Просто так Алинкины портреты в золотых рамах по княжеству не валяются.

Мне, конечно, следовало сказать князю, чтоб он и Лёньку поблагодарил. Если б господин граф не растревожил своим телом груз, портрет так бы и остался в тюке. И катили бы мы сейчас в славный город Волынь, с чистой совестью охраняя награбленное. Но тогда князю пришлось бы и лошади благодарность выносить. Зря, что ли она Лёньку копытами ублажала? А это уже урон для княжеской чести. Поэтому я скромно умолчал о посильной помощи графа в поимке преступников.

Зато князь не затыкался. За пять минут, ничего не ведая о прошлом Николы, предсказал в мельчайших деталях его ближайшее будущее. Покончив с этими формальностями, он опять повернулся ко мне:

— Я, Пахан, как и Еремей — пятьсот рубликов только пообещать могу. А вот пять червонцев выдам. Когда вернешься.

Меня зацепило сразу два слова: "выдам" и "вернешься". Первое давало моральное право не считать себя больше казнокрадом. Лишние пятьдесят рублей, что я получил из казны, теперь, хоть и с натягом, можно считать обещанными премиальными, полученными раньше срока. Второе слово вселяло радужные надежды на продолжение похода. Ведь что бы откуда-то вернуться, надо сначала туда попасть. Сдерживая радость, я поинтересовался:

— Ну, так что, мы поехали дальше, за степными лошадками для Вашей Светлости?

— Езжай, скатертью тебе дорога.

Дважды повторять не пришлось. Княжеский конюх остался разбираться с телегами, на его место, уселся Лёнька. Пока граф пересаживался, я, улучив момент, достал из-под рубахи Алинкин портрет, вытащил холст из оправы и сунул драгоценную рамку в тюк с княжеским барахлом. Драгоценности князю, портрет мне. На память. По-моему справедливо.

Несостоявшийся купеческий обоз развернул оглобли в обратную сторону, а мы с господином графом продолжили прерванный путь.

До Сыроежкино добрались на удивление быстро, даже стемнеться как следует не успело. Оно и понятно, где ж тощей кобылке старосты угнаться за откормленными рысаками князя. Уже на ближних подступах к селу мое сердце наполнилось тревогой. Как-то необычно тихо было на деревенских улицах.

Предчувствие не обмануло. Оставив лошадей под присмотром графа, я поплелся разыскивая людей. Крестьянские избы темными глазницами окон с укором глядели в след без малейшего намека на огонек. И лишь миновав два переулка, я встретил живую душу. Раскрасневшаяся от бега девка едва не сбила меня с ног. Задрав подол сарафана, она неслась в сторону покосившейся колокольни. Изловчившись, я сумел схватить ее за руку. Красавица юлой завертелась на месте. Забубнила что-то несуразное. С горем пополам в ее лепете удалось разобрать лишь пару слов — "блатные", да "хоронить". Я выпустил руку и бросился к колокольне.

На центральной площади толпа народа. Собрались все — от мала, до велика. Гомон стоит как на базаре. Причем мужики все больше бранятся, а бабы, крестя лбы, с восторгом приговаривают:

— Слава тебе, Господи!

Ткнув локтем в бок ближайшего мужика, я поинтересовался:

— Чего это тут?

— Конец света настал, — горестно выдохнул крестьянин.

Не зная, что и думать, распихивая народ, я полез в первые ряды. Очень любопытно поглазеть на конец света в отдельно взятом хуторе.

На полянке, между колокольней и чьим-то амбаром, стоят мои кореша. Лица кислые, аж скулы сводит. Лишь Евсей, заложив руки за спину, с садисткой улыбочкой похаживает вдоль строя.

— Люди опомнитесь! — хватаясь за сердце, взмолился мой недавний собеседник. — Не берите грех на душу! Ведь не ведаете, что творите… сволочи окаянные!

Словно по команде все замерли, даже бабы примолкли, кому-то сделалось дурно. Я понял — близится кульминация, знать бы еще чего? Шагнул вперед и рявкнул:

— Фраер, доложи обстановку!

— Пахан! — Разом взвыли штрафники и с надеждой уставились на меня.

— Вот, — кивнул Евсей на свежевырытую могилу, рядом с которой стояло две фляги, три бутыля и штук сорок бутылок помельче. — Хороним.

— Благодетель ты наш! — раздалось за спиной, и через секунду мне в ноги ткнулся сыроежскинский староста. — Пахан, за Христа ради останови супостата! На тебя одного уповаем! У-у-у, — пустил он слезу.

— Ты это, — растерялся я, — с колен то встань, чего штаны марать-то.

— И не подумаю, смилуйся господин хороший…

— Евсей?! — напряг я голосовые связки, требуя объяснений.

— Один момент, — кивнул мой заместитель. — Шестерки, выйти из строя!

Опустив косматые головы, Ванька с Васькой сделали пару шагов.

— Общаковские деньги брали? — не столько вопросительно, сколько утверждающе произнес Евсей.

— Брали, — обреченно кивнули братья.

— На какие нужды?

— Известно, какие. Провиант для посольства купить. Пшено, картоху там, вареньица с медком опять же…

— А что купили?

— Известно чего, — скосил Ванька глаза на край вырытой ямы, — самогон, брагу и медовуху… Пахан не подумай чего, без обмана все. Это пойло на тех продуктах и настояно, лично с каждой бутылки пробу снял. Все, что велено раздобыли… в жидком виде правда…

Я перевел дух, словно камень с души свалился. Бог с ним — с деньгами, дело наживное. Одно понять не могу, чего народ сбежался? Эка невидаль — тверезые мужики вокруг фляг с брагой ходят, как коты на сметану смотрят, а в рот ни капли не берут. Не украдено, на кровные рубли куплено, чего хотим, то и делаем.

Пожалуй, правильно Фраер рассудил — слить пойло в яму и закопать поглубже, чтоб вонь по округе не расходилась. Иначе вся штрафная сотня через неделю в белой горячке сляжет. И я мужик, самого в пот от таких мыслей кинуло. Но, как ни крути — прав Евсей. Впрочем, пару бутылочек чего повкусней можно и припрятать на черный день…

Не популярное в народе решение приходилось принимать. Где уж крестьянину-лапотнику такое понять. У меня самого сердечко сильней обычного завибрировало. Староста словно читал мысли, обхватил голову руками и заголосил: