Между тем Кац время зря не терял, пока мы хрустели угощением, отирался поблизости, выспрашивал — кто мы, откуда, куда путь держим. Тайны в том особой не было и стояло нам подняться из-за стола, как он внес деловое предложение:

— Я так понимаю — проводник вам нужен. Дорог здесь тьма, без знающего человека вовек пути к Пиримидону не сыщите. Рад буду услужить. Не извольте переживать, со мной к вечеру в нужном месте окажитесь. Возьму не дорого, вместе с обедом пятнадцать рублей-то и выйдет всего, а если и вещички мои подвести изволите, — указал он на два огромных баула, — то пару рубликов и скостить можно.

Ох уж эта людская предприимчивость. Все рассчитал прощелыга, в самое больное место удар нанес, даже лошади понимают — не знаешь брод, выше колен в воду не суйся.

— Предложение принимается, — кивнул я Кацу, — только один нюанс имеется, не селен я в бизнесе, а потому финансовую сторону сделки, уважаемый Лев Соломонович, обсудите с моим коммерческим директором.

Евсей в секунду просек ситуацию. Подхватил Каца под руку и увлек за угол ближайшего дома. Не прошло и минуты, как Лев Соломонович выскочил с другой стороны и, не сказав ни слова, развил бурную деятельность. Резво стаскал свои пожитки в пролетку и присел на краешек сиденья подле меня. В глазах беспросветная тоска, такое чувство, кивни — сорвется с места и побежит указывать дорогу впереди лошадей. Насмелившись, Лев Соломонович сказал:

— Хороший у вас коммерческий директор, господин Пахан. Сразу видно — не зря на фраерской должности состоит. Очень убедительно все разъясняет. Я шо подумал, почему бы хорошим людям ни помочь просто так, без всякой выгоды. Не уж-то вы и вправду поверили, шо старый еврей может взять с вас деньги?

Я заверил коммерсанта, что даже мысли такой не было. Эта маленькая ложь окончательно успокоили Льва Соломоновича, он громко крикнул:

— Евсеюшка, милый, видишь горочку, где сосна с обломанным верхом? Туда и правь. Справа обойдем, а там и тракт недалече.

Кони сноровисто рванули с места. Встречный ветер шевелил волосы и ласкал лицо. Кац по-хозяйски огляделся, хитро сощурил глаза, спросил:

— А в твоем обозе, Пахан, часом керосинчика не сыщется?

— Имеем чуток, — кивнул я на помятый бидон, втиснутый под сиденье, — литра полтора будет. Кто знает, что в дальней дороге понадобиться, прихватили по случаю.

— Это не серьезно, — усмехнулся Кац, — полтора литра пустяк, дорогу даже не окупят. — Увидев мое недоумение, Лев Соломонович пояснил: — Пиримидон монополию на керосин ввел, цены взвинтил немыслимые, хороший барыш с каждого литра имеет. Если по-тихому большую партию ввести, да нужным людям шепнуть — хороший бизнес сделать можно.

Я отмахнулся ото Льва Соломоновича, как от назойливой мухи и принялся осматривать окрестности. Наша поездка если и носила коммерческий характер, то лишь в той части, что касалась закупа лошадей. Усложнять себе жизнь контрабандой я не собирался.

На закате, как и обещал господин Кац, подъехали к столице княжества Пиримидона городу Рябиновка. У городских ворот два хмурых стражника загородили проезд. Старший поинтересовался:

— Запрещенные для ввоза вещи имеются?

Не успел я открыть рта, вмешался Лев Соломонович:

— Имеются, имеются. Под сиденьем бидон с керосином прячут.

Вот гаденыш! Найденную контрабанду стража извлекла вместе с сидением. Старший принялся что-то карябать на мятом листе. Я был зол и подавлен. На наше счастье бюрократия в этом мире еще не распустила заразные корни в полную силу. Стражник с горем пополам написал на бумажке мое имя и на этом служебный долг счел выполненным. Нам разрешили въехать в город.

Больше всего меня поразило поведение Льва Соломоновича. Едва распахнулись ворота, он, как ни в чем не бывало, занял прежнее место и принялся насвистывать веселенький мотив. Выбрав переулок потемнее, я велел Евсею притормозить. Очень уж хотелось проредить ровный строй белоснежных зубов господина стукача. Кац, почувствовав неладное, поспешил объясниться:

— Ба! Шо я вижу! Неужели господин Пахан обиделся на бедного еврея за невинную шутку? Ну, сколько у вас там было того керосина? Полтора литра. Загляните в мои мешки и шо вы там увидите? Пятьдесят бутылей по два литра этой бесценной на местном рынке жидкости в каждом. Кац с удовольствием возместит вам убытки и даже поделиться процентом с прибыли. Ничего личного — бизнес и только. Стража тоже люди. Им надо хоть иногда кушать. А для этого требуется время от времени изымать контрабанду. Не найди ваш бидон они полезли бы в мои мешки.

Кулаки разжались сами собой, вот же пройдоха.

— Мог бы предупредить, — сменил я гнев на милость. — Пришибли бы в горячке, и поминай, как звали.

— Ну, разве ж ваши люди, знай правду заранее, могли бы так искренне, так неподдельно и замечательно изобразить на лицах все, шо они обо мне думают?

Как не крути, а прав Лев Соломонович. Ребятки в обозе подобрались простые, с системой Станиславского не знакомые, а потому в своих чувствах искренние. Что твориться в душе — у каждого на крестьянской роже прописными буквами выведено. Пришлось согласить с доводами Льва Соломоновича. А что бы коммерсанту впредь не повадно было чужими руками жар загребать, один баул решили при себе оставить, не в корыстных целях, разумеется, а ради справедливости и только.

— Шо такое! — Взвыл Кац. — Это же грабеж! Я разорен! Моя бедная Сара не перенесет такого удара. А иёная мама, она же так много кушает, ну просто, как акула, клянусь мизинцем Моисея. Господин Пахан, прикажите прекратить этот разбой, я таки просто требую этого, мы ж культурные люди!

— Увы, мой бедный друг, — успокоил я Льва Соломоновича, — ни чем помочь не могу, не селен в коммерции. Книга жалоб и предложений находиться у Евсея, он принимает без выходных и перерывов на обед.

— Шо за день такой, — пробурчал Кац, взваливая мешок на плечи, — одни убытки и не полушки прибыли.

Дождавшись, когда Лев Соломонович исчез за углом, мы развернулись и выехали на главный проспект. Темнело. Из открытых дверей многочисленных трактиров вместе с переливами гармоний доносился аромат жареного мяса. Мой кадык непроизвольно дернулся, квашеная капуста встала в горле колом. Следовало срочно придавить ее чем-нибудь более калорийным. Выбрав самое тихое и спокойное заведение, мы привязали коней и зашли внутрь.

Вокруг нас завертелся расторопный хозяин с типичным кавказским лицом.

— Заходи, гостем будешь! — Обратился он ко всем сразу и к каждому в отдельности. — Шашлык-машлык, пилов, самса, свежий, вкусный. Шурпа наваристый, люля-кебаб — пальчики облежишь, сам бы кушал, для гостей берегу, да!

— Э-э, какие бабы? — Опешил от такого меню Федор. — Борщ давай, да чтоб со сметанкой.

— Какой такой борщ? — Скорчил недовольную рожу дитя кавказских гор. — Пилов есть, шурпа жидкий, шурпа густой — пожалуйста! Чебурек горячий, холодный — тоже, пожалуйста! Зачем борщ, шашлык кушать надо, барашек бе-е-е, мясо свежий!

— Зачем нам баран, — возмутился кузнец Сорока. — Нам бы пельменей, аль окрошки на худой конец. А ты — бе-е-е, ме-е-е. Му-му давай или хрю-хрю.

— И покайся, сын мой, — вылез вперед Лёнька. — Все съеденные овцы прощают тебя, как простил я. Возлюби животных — и козлов, и баранов, как я возлюбил тебя…

— Э-э! Дарагой! Какой любовь!!! Нэ надо меня возлюблять!!! В мой аул узнают — зарэжут!

Ужинать пришлось в другом трактире. С кавказцем приключился удар, горячая южная кровь, при упоминании о любви, апперкотом ударила хозяину в голову.

Через сотню шагов перед нами гостеприимно распахнулись перекошенные двери соседнего кабака. Сразу за порогом, на не струганных досках немытого пола, уронив голову на кулак, спал пьяный стрелец. Кто-то, не попадая в ритм гармошки, орал матерные частушки, в углу дрались — одним словом народ отдыхал. Повеяло родным и близким.

Выбрали стол почище. Подтащили лавки и стали звать официанта. Служивый у порога успел протрезветь и набраться по новой, прежде чем явилось нечесаное создание в мятом грязном фартуке поверх замусоленной толстины. Я уже начал подумывать, что стоит покинуть и это заведение, да случилось невероятное — к нашему столику подскочил невысокий скуластый мужчина, в отутюженном переднике. Приятная и открытая улыбка радовала глаз.

— Брысь, — цыкнул он на мятого полового и ловким движением смахнул со столешницы хлебные крошки. — Не извольте беспокоиться господа блатные, все сделаем в лучшем виде. Вы уж извините за тутошний бардак, заведеньице досталось мне в наследство всего-то как неделю, но кухня работает исправно, отужинаете с честью. А ежили, через месяцок загляните, право слово — не узнаете! Завтра ремонт зачинаю. Ей-ей приличный трактир будет. На сто верст в округе лучше не сыщите. Не желаете студня отведать? Позволю заметить — лично руку приложил.

— Откуда нас знаешь? — Не верил я своим ушам.

— Так дело житейское, — пояснил наследник притона. — У жены троюродная племянница замужем за кумом сродной сестры свата дочери от первого брака двоюродного брата жены хозяина трактира "Собачья радость" в княжестве Старобока. Вот он по-родственному с оказией и сообщил об вас. Рад, безмерно рад встретить в нашей глуши таких людей!

Ей-богу, слухи в этом мире расходятся на много быстрей, чем круги на воде. Не переставая удивляться, я принялся за студень. Потом подали паштеты, отбивные из телятины сменили пироги с грибами и пошло-поехало. Наши желудки приятно тяжелели. В самый разгар веселья, едва почали седьмую или двенадцатую бутылку вина, в кабак зашел жуткого вида человек. Вращая глазами, коверкая великий и могучий русский язык, он спросил:

— Кито хозяин?

— Чего хотел? — разгрызая мозговую кость, щелкнул челюстями бдительный Евсей.