Вернусь в орду, живым в землю закопаю!

Приехал в Волынь, начальник стражи к себе пригласил. Я хан, стол накрыли, кумыс достали, вином называется. Пили, кушали долго. Очень долго, пока вино не кончилось, а потом ворвались стражники и ко мне. Но я Азам! Сын хана степей! Сильный — как буйвол, зоркий — как орел, храбрый — как рысь и хитрый — как лиса, притворился спящим. Все подумали — вино в голову ударило. Но я — Азам! И кумыса могу выпить больше, чем дождя в небе! Выбрал момент и в окно, вскочил на коня и поскакал, но у ворот накинули на меня сеть, свалили и притащили сюда.

Азам снова тяжело вздохнул, поднялся с валуна и, разминая мышцы, прошелся по пещере. Еле дождавшись конца рассказа, я поинтересовался:

— А где теперь Губан?

— Исчез, — ответил Азам. Немного подумав, мстительно добавил: — Выберусь отсюда, найду и вместе с шаманом за хвост лошади привяжу. Пускай друг из друга злых духов изгоняют. День по степи гонять буду! Два! Пока не сдохнут собаки, от них мои беды.

Я поскреб затылок, занимательная история. Неутешительные выводы напрашиваются сами собой: все Губана видели, но где он есть — не знают. Интересно, с его подачи Азама арестовали или "администрация" Волыни собственную игру ведет? Неспроста же хана в каменный мешок упрятали, знать есть причины. Мне в принципе начхать на здешнюю политику, но любопытно…

Бог с ним, главное другое — Губан где-то рядом, не мог он далеко от орды уйти, а значит до дома рукой подать, лишь бы из "преисподней" выбраться, а там найду и прощай сказочная Русь, привет немытая Россия.

Пока я выслушивал стенания хана, сами собой появились вопросы, один особо щепетильный, но начал я издалека. Поправив фитиль у свечи, спросил:

— Хан Азам я так и не понял, из-за какой любви ты сюда попал?

— Как из-за какой? — удивился хан. — Когда со стойбища уходил мой конь всю ночь кобылу любил, устал, пожалел я его, другого взял. Если б мой конь рядом был, разве смогли бы меня остановить! Я Азам! Мой конь — он знаешь какой!

— Кстати о конях, — перебил я, — если бежать помогу, десяток степных лошадок из своего табуна подаришь?

— Два десятка подарю! — встрепенулся хан.

— Два не надо, — отмахнулся я. — Десяти хватит. Ты уж извини, но денег на покупку нет, при аресте все выгребли, а кони степные очень уж нужны, потому и прошу. — Для достоверности я вывернул карманы: в правом чудом уцелевший портрет дочки Старобока, в левом измятый лист с заклятием. Азам замотал головой.

— Зачем деньги? Я так дам. Давай бежать. В степь хочу!

— Значит, договорились, — кивнул я и улыбнулся. Жизнь налаживается. Кореша с лошадьми вернуться домой, я останусь у хана, всю степь носом изрою, но Губана найду. Главное на волю вырваться.

Как по заказу сверху донесся скрежет плиты, над головой замелькали огни и раздался тревожный голос Федора:

— Пахан, ты туточки?

— Ну, побежали, — позвал я Азама. — Помни, чего обещал.

На выходе, в окружении корешей, нас встречал тюремщик — старый знакомый, кормилец и поилец, правда, малость помятый, глазки отчего-то набухают синяками, на лбу шишка. Проворный Евсей вылез вперед, отсалютовал коротким трофейным мечом и четко доложил:

— Караульный обезврежен, остальная охрана дрыхнет. Ванька с Васькой на шухере. Чего дальше делать?

Хороший вопрос. На улицу ночью соваться опасно, там стражи, как иголок на ежике, а вот народу наоборот, спят приличные люди по ночам, да и городские ворота до утра на запоре. Вот и выходит — тюрьма нам дом родной, до рассвета, по крайней мере.

Пока я размышлял, как поступить, за дело взялся Азам. Степняк, опьяненный свободой, рвался в бой. От волнения он забыл русские слова, а на язык родных "вигвамов" так и не перешел. Хан рычал и хрипел, жилистые короткие руки мелькали в опасной близости от лица караульного. Бедный тюремщик от страха сжался в комок.

— Пахан, это кто у нас тут такой говорливый? — поинтересовался Кондрат Силыч.

— Азам, повелитель степи, — представил я хана.

— Эй, господин хороший, — кивнул Дембель хану, — кулаками тряси, сколь влезет, а рот захлопни. Неровен час, стражников разбудишь, там рыл двадцать, со всеми не совладаем.

Прав дед Кондрат, прежде чем ринуться в бега, не мешает тылы обезопасить. Дорога к караульному помещению, где нарушая устав караульной и гарнизонной службы, беспечно спят стражники, проходила мимо нашей бывшей камеры. Двери по-прежнему открыты, а вот стенку кореша старательно заложили. Здравый смысл подсказывает, пока тайна склепа не раскрыта — быть мне колдуном. Руками оно приятней махать, нежели секирой.

Тюремщик с нескрываемой радостью полез за решетку. Сердобольный Федор, колдуя над запорами, с насмешкой сказал:

— Выбирай место, пока есть возможность, скоро тесно будет.

Двинули дальше. Шагов через тридцать свернули налево, коридор расширился, по стенам дымят факела, бледное пламя выхватило из сумерек маленькую неприметную дверку. Я шагнул вперед. От легкого толчка дверь без скрипа отварилась, гостеприимно приглашая внутрь. Пыточная. На верстаке аккуратно разложен инструмент, любой хирург позавидует. На стенах цепи, в центре мудреные приспособления для всех частей организма. В углу жаровня, тлеют угольки в ожидание клиента. Мило так, уютно.

— Евсей, — позвал я Фраера. — Возьми "ножичек", что у тюремщика отобрал и хорошенько рукоятку на углях прокали, смотри не обожгись.

Верный Евсей пожал плечами и принялся раздувать угли. Ждать его не стали. Караулка находилась чуть дальше, у лестницы на второй этаж. Из-за приоткрытой двери доносился густой, смачный храп.

— Спят покудова, — шепотом доложил Васька.

Я заглянул в щель. В центре столб каменный, под потолком керосиновая лампа, у стены большой грубо сколоченный стол с остатками ужина, напротив корявые нары, в соломе белеют грязные пятки стражников. В общем, камера, как камера, только двери без замков. Оружие аккуратно сложено в дальнем углу, подобраться скрытно вряд ли получится, перебудим всех раньше времени.

Пока я осматривался, подоспел Евсей. От меча веяло жаром, раскаленная рукоять чуть заметно мерцала, я с опаской перехватил клинок за острие, ладонь обожгло — терпеть можно, но недолго.

Не таясь, всем скопом ворвались в комнату. Стражники быстро пришли в чувство и посыпалась с нар, как перезрелый горох из стручка. Самые прыткие бросились к оружию, и я заорал, тыча в их сторону рукояткой меча:

— Мечи нужны? Бери! Кто смелый!

Случилась заминка, на миг все замерли, ближний стражник цапнул услужливо протянутый клинок. В туже секунду от дикого рева заложило уши, в нос ударил запах горелой кожи.

— Кому еще оружие требуется? — крикнул я, не жалея глотку.

В ответ лишь громкие стоны обжегшегося. Я вновь протянул стражникам меч, охрана шарахнулась. Довольный произведенным эффектом я уже спокойным голосом предостерег:

— Оружие заколдовано, любой, кто дотронется, останется без рук. Желающие вперед…

Таковых, слава Богу, не нашлось, поверили. Стражники подозрительно легко и спокойно смерились с участью и без всяких понуканий отправились досыпать в камеру. Я до самого последнего момента, пока не захлопнулась решетка, ели сдерживал волненье.

Но победа была еще не полной. Наш друг Ананий брезговал спать с подчиненными. Старший надзиратель изволил ночевать в личных покоях на верхнем ярусе смотровой башни.

Стараясь не шуметь, поднялись наверх. Дорогу преградила мощная дубовая дверь, запертая изнутри. Васька с Ванькой стали прикидывать, чем бы вдарить. Мореные доски смотрелись сплошным монолитом, сколь кулаками не молоти — щепка ни отскочит, если только прямое попадание бронебойного снаряда, да где взять гаубицу? Почесав затылок, я предложил самый простой вариант:

— Постучите аккуратно.

Васька так и сделал. Вряд ли его стук можно назвать деликатным, но на ломание двери это тоже не походило и результат сказался незамедлительно, до нас донесся сиплый сонный голос:

— Какого черта!

Стоявший ближе всех Антоха, растерялся и ляпнул первое, что пришло на ум:

— Извините, мы не туда попали…

— Сейчас я выйду и пошлю куда надо! — рявкнул Ананий, отпирая засовы.

Братья Лабудько дуплетом зарядили старшему надзирателю в лоб, Ананий рухнул на пол.

— Вы часом его не того? — обеспокоился я, рассматривая бездыханное тело.

— Недолжны, — пожал плечами Васька. — В пол силы приложились.

Надзиратель слабо дернулся, непонятно — в чувство приходит или агония началась. Гуманисты хреновы. Прекратив конвульсии, Ананий с трудом разлепил осоловевшие глаза, я немного успокоился. Жить будет, правда, еще не ясно — дураком или по-прежнему старшим надзирателем. После таких ударов у слонов хоботы отскакивают.

— Что это было? — заикаясь, спросил Ананий.

— Сквозняк, — ответил я.

— Ничего себе, проветрил комнату…

Ананию учинили беглый допрос, надзиратель не упрямился, да жаль знал немного. Главное, что удалось выяснить — начальник городской стражи в степь по делам выехал, к утру должен вернуться.

— Я супруге его, Агапиде Львовне, доложил, — шлепал губами Ананий. — Так что на рассвете ждите гостей, а меня заприте куда, желания в ваши дела вмешиваться боле не имею, да и голова трещит спасу нет, а вроде не пил вчера…

Просьбу старшего надзирателя исполнили — сопроводили до подчиненных. Тюрьма оказалась в наших руках, но главный бой впереди. За окном светает, следует к приему гостей подготовиться, за неимением хлебов и соли хоть баланду подогреть.

Начальник городской стражи заявился сразу после первых петухов. С ним, рука об руку, Аркашка, да два стражника в сопровождении. Служивых определили к остальной охране, начальника стражи заперли в караулке, а Аркадия поволокли в пыточную, самое подходящие место для душевной беседы.

Бывший приказчик Сажи сопротивлялся больше всех — плевался, лягался, как необъезженный жеребец. В конце концов, укушенный им за ляжку кузнец Сорока разъярился по-настоящему и заехал Аркашке кулачищем под дых, сложившись пополам, приказчик затих. Подоспевшие Федор и Антоха намертво прикрутили Аркашку к цепям.