— Хоть две, надо — сам впрягусь.

Евсей на секунду задумался, прикидывая чего бы еще попросить, но, поняв, что Гришка торговаться не собирается, барским жестом подвел итог:

— Скидывай сапоги, пошли пятки чесать. Ежели нам чего еще понадобиться, я потом скажу.

Увидев сома, Григорий пустился в пляс. Бешеным вихрем кружил вокруг поверженной рыбины и смеялся, да не просто хохотал, а рвал глотку, переходя с визга на вой. В глазах слезы, ноги чечетку бьют, руки самостоятельно лезгинку танцуют. Кондрат Силыч покрутил пальцем у виска.

— Все, мальки поплыли.

— Может одыбается? — С надеждой прошептал Евсей.

— Сомнительно. Посмотри, как рожу скрючило, точно говорю — крыша поехала.

— Черт, надо было расписку брать. С убогого теперь какой спрос, накрылся наш первач.

Евсей кивнул братьям Лабудько, те подхватили Гришку под белы рученьки и пару раз хорошо тряхнули. У Григория лязгнула челюсть, звякнули ребра. Встряска пошла плясуну на пользу. Хоть ноги все еще и отплясывали джигу, но туман в глазах немного рассеялся. Шестерки осторожно опустили мужика на землю. Гришка по инерции проделал несколько замысловатых па, запутался в собственных ногах и растянулся рядом с сомом.

— Слава тебе, Господи! Очухался! — Крестя лоб, чуть слышно выдохнул Федор. А Евсей, боясь, как бы Григорий от великой радости не свалится в новый штопор, рявкнул, да так, что умерший сом на секунду воскрес и двинул хвостом Гришке по роже.

— Дуй в деревню за подводой! Одна нога здесь, вторая уже возвращается!

Я даже не понял, как это у Гришки получилось. Лежал с сомом в обнимку и вдруг завис над землей, как истребитель с вертикальным взлетом. Трава не шелохнулась, ни один пестик с тычинкой не помялся, а Григория след простыл. На том месте, где он испарился, медленно клубилось облачко пыли, а немного погодя донесся вопль:

— Я мигом! Сома держите, братцы! Крепко держите!

Наша одежонка еще не просохла, но не в трусах же в деревню идти, напялили мокрую. Я отошел в сторонку и присел на корягу.

Как в кино, со стороны, я наблюдал за своими друзьями. Такие привычные и уже родные лица. Васька с Ванькой гладят животы, подмигивают друг другу, так сказать морально готовятся к обильному обеду. Остальные кореша чувства выражают более сдержанно, но по глазам видно — все в предвкушении. Фраер забрался на пригорок и из-под ладони оглядывает горизонт, вид у него важный, степенный, а нос морщиться, ноздри ходуном ходят, словно за версту первач унюхать хотят. Стало нестерпимо грустно. Каждому овощу — свой огород. Это не мой мир. Пора педали в другую сторону крутить. Эх, знать бы, где Губан прячется. От невеселых дум отвлек крик Евсея:

— Пахан! Там кто-то скачет на четырех ногах, но не лошадь!

Пришлось подняться и залезть на пригорок. Солнце било в глаза и я долго не мог понять, что за странное существо движется в нашу сторону. Ног и, правда — четыре, а вот голос вполне человеческий, матерный. Прошло еще несколько минут, и из облака пыли выскочил, а точнее выковылял, человек на костылях. Широкое лицо, окаймленное взлохмаченной бородой, сильно смахивало на Гришку, вот только морщин да седины в разы больше.

— Э, хромоногий, а где Григорий, Ольгин который, уже час почитай ждем? — Вместо "здрасти" наехал Евсей.

— А нет больше Григория! — Запричитал мужик. — Повязали его бабы, только и успел сыночек крикнуть, чтоб я к омуту бежал. За чем — не знаю. Рвут его, по волоску раздергают!

— Как это раздергают? — Занервничал Федька. — А бутыли с первачом обещанные где?

— На поминках увидите, — скулил мужик.

— А как же пойманный сом? — Пискнул Антоха, но мужик отмахнулся:

— А чем ты, какой сом! Гришке еще ни рук, ни ног не ломали, а ты — сом! Сом — это рыба! За него пострадать надобно. Сколько годов изловить не можем, а Гришка раз — и с первого захода. Врите люди добрые, да не завирайтесь.

— А ты нас на враках поймай сначала! — Взвился Евсей. — Ты хоть раз слышал, чтоб блатные врали?

— Нет, — честно ответил мужик. — А кто это?

— Это те, кто по понятиям живут, по совести. Мы это! А вон Пахан, — указал на меня Фраер, — самый главный, он не то, что сома, дьяка любого в дугу согнет! А за оскорбления ответишь, щас как стрелку забьем…

Кондрат Силыч, видя, что Евсей раздухарился на полную катушку, перевел внимание мужика на себя.

— Я тебе, мил человек, так скажу: сынок твой тут не приделах, он в одного и лягушку может, не словил бы, да везение у него такое — мы рядом оказались. А с нами кого хочешь поймать можно. Гляделки-то разуй!

Кореша расступились и мужик заметил наш улов. Сотворилось чудо, Гришкин папа отбросил копыта, в смысле костыли, и на своих двоих подскочил к сому. Над поляной на миг повисла тишина, а затем уши заломило от рева.

— Свершилось! Слава тебе Господи! Свершилось!!!

— Да не ори ты так, листья с деревьев сносит, — не выдержал Евсей.

— Свершилось!!! — Не сдавался мужик. — В деревню сома тащить надо. Срочно! Иначе изувечат Гришку. Бабы не мужики, на руках-ногах не остановятся.

Легко сказать — тащить, а как? Триста килограмм сомятины это не банка шпрот. Шкура у сома гладкая, вся в слизи, уцепиться не за что. Васька с Ванькой ухватились за жабры, воздух от усердия попортили и успокоились. Лежит рыбина на траве, совести ни в одном глазу, хоть те и рядом валяются. Гришкин папа костылем вышиб. Хотел еще усы сому откусить, да Кондрат Силыч вмешался:

— Хорош издеваться, он хоть и трагически погибший, но все одно — тварь Божья.

— Конечно тварь, сколь годов над нами изгалялся. Отец мой через него чуть калекой не стал, я ноженьками до сей поры маюсь, а что сыну достанется — подумать страшно.

— Суй костыли под брюхо, ухватимся с двух сторон, глядишь и допрем, а то и впрямь Гришку на сувениры разберут.

Первые сто метров пробежали рысцой, следующие шагом, потом пришлось сделать перекур. Мы б и больше пробежали, если б Гришин папа за хвост не держался. Так и вошли в деревню, сом на костылях, папа на хвосте, мы с пеной на губах.

— Прямо, хлопцы, прямо. — Командовал гадский папа. — У нас одна улица, блудить негде. Как до колодца дотащите, стало быть, и приехали.

Хорошо ему рулить. За хвост держаться — не бревна таскать. Передохнули и дальше. Улица-то одна, да конца-краю ей не видно. Пока до колодца дошлепали — потом изошли. Я мизинец сбил о какой-то камень. Кузнец Сорока штанину оторвал.

— А где народ-то? Сколь тащим не одной живой души. — Переведя дух, поинтересовался Кондрат Силыч.

— Известно где, глазеть пошли, как сына мово бабы увечат, — подбирая костыли, пробурчал Григорий-старший. — Я им щас устрою, я им такой аргумент предъявлю, все село трезвыми два года ходить будет!

— Мы с тобой! — Заорал Евсей.

В конце улицы, у поваленного забора, бушует митинг. Кричат и буянят только женщины, мужская часть населения сгрудилась через дорогу. Стоят Гришуки, усы обвисли, на рожах черным по-белому писано: "Прощай брат Григорий, встретимся в следующей жизни". Жалко им Гришку, а вмешаться боязно, бабы разошлись не на шутку. Из общего гомона женских голосов выделяется несколько, особо звонких, яростных и стервозных.

— Оль! Где энтот хорек спрятался?

— Да в сараюшку к хряку залез и дверь заложил.

— Может поджечь?

— Да ты что, Мань, хряка жалко.

— Ничего, девоньки, хряк проголодается и сожрет его к чертовой матери.

— А если Гришка раньше жрать захочет? Возьмет и загрызет кабанчика.

— Господи! А хряка-то за что? Он же не виноват.

У меня мурашки по коже. Нутром чую, еще немного и смертоубийства не миновать. С десяток баб кинулись к соседнему дому, где у забора лежало бревно. Гришкин сосед в миг просек ситуацию. Он рухнул на бревно, обхватил лесину руками и ногами, прилип к стволу, как магнит к железу, хоть пилой вместе с деревом на чурки пили — не отодрать.

— Ах, ты гад! — Заорала плюгавая бабка. — Лучше б ко мне так прижимался. Взяли девоньки!

Девоньки послушно схватили бревно, взвалили на плечи и помчались вышибать дверь. Испуганный сосед орал благим матом, но отцепляться было поздно. Бабы перли к сараю, как Гитлер в сорок первом на Москву. Если упадет, затопчут и не заметят. Кореша вместе со мной на парализованных ногах едва успели отскочить в сторону. Это вам не стража Волыни — страшно. Но все же нашелся смельчак — папа Гришкин. Размахивая костылями, он бросился в самое пекло. А чего ему бояться, это у нас все конечности целые, а у него на весь организм пару ребер не тронутых осталось. С таким здоровьем любой рискнет.

Неугомонный папа выбрал в толпе рослую девку с могучей грудью и от души приложился костылем меж лопаток. Что интересно — спина у бабы дугой выгнулась, а грудь даже рябью не пошла. Девка охнула и нехотя так, с ленцой, оглянулась. Большие глазища впились в Гришкиного папу, как прожектора во вражеский самолет. Разглядев обидчика, молодуха зло выдохнула, аж челка на лбу вздыбилась и без бигудей в кудри свернулась. Чуть полные руки уперлись в крутые бока и грудастая, все еще хватая ртом воздух, зло выпалила:

— Чего застыл, как хрен среди морковной грядки, ты и второй костыль уж ломай, пора на протезы переходить.

— Ольга, охолонь! — Заблажил папа. — Муж твой геройское дело сотворил, сома изловил.

— Ой, не брешите папа, для здоровья вредно.

— Христом Богом клянусь! У колодца лежит. Пусть соседская корова сдохнет если вру!

— Э! А че это сразу моя! — Заверещал вросший в бревно сосед.

— Ну, чего бабы? — Поинтересовалась Ольга. — Пойдем глядеть, или сначала Гришку мово придушим?

— Давай уж сходим, — махнула рукой давешняя бабка. — Куда эти сморчки от нас денутся. Коли наврали, вернемся и все, что ниже пупка свисает, с корнями вырвем.

Ольга на секунду призадумалась и уточнила:

— Все не будем. Руки, ноги — пожалуйста, а остальное пусть растет. Не тобою сажено, чтоб прополку устраивать.

Бабы поспешили к колодцу. Девоньки из таранной команды, чтоб не отстать от подруг, швырнули бревно на землю. А бутерброд, как известно, падает маслом вниз…