34

Наши дни

«Так было надо, систер», — эхом звенело в её голове.

«Так было надо… надо… надо…»

Конечно, Святослав понял, о чём спрашивает Женя.

— Кому надо? Тебе? — произнесла она куда-то в морозную пустоту.

— Мне. Тебе. Всем, — донеслось до неё глухое.

Вырвалось облачком пара и растворилось в воздухе, уже не в силах ни на что повлиять.

— Да ты сказочник, братец, — усмехнулась Евгения. — Уж кто-кто, а я меньше всего нуждалась в устроенном тобою на прощание цирке.

— Всё не так, как кажется.

— Не так, как кажется? Ты серьёзно? — развернулась она к Славе. — Да что ты вообще понимаешь? Я же наивная была. Верила тебе. Не ожидала подвоха. Зачем было так… мерзопакостно, так пошло?

— Чёрт, Жень… Я виноват, признаю. Но… так получилось. Так сложилось. Не могло быть по-другому.

— Виноват он… Мудак ты, Светик, — Женя вздохнула, успокаиваясь. — Ты мог просто сказать, объяснить. Куда бы я делась? Зачем было устраивать эти показательные выступления? Я ведь ждала его, этот долбаный выпускной! Готовилась, платье выбирала, для тебя, дура, старалась… А ты эту… сатанистку крашеную… А теперь ещё «с того вечера даже ни разу не видел»… Да просто слов нет! — снова распалилась она, действительно не в состоянии подобрать слова, которые бы были уместны здесь и сейчас. И, уже немного утихомирившись, продолжила: — Конечно, теперь я понимаю, до чего же дикой и нелепой была моя реакция, но тогда… Тогда я не различала полутонов, — припомнила она слова Лары. — Тогда мне просто было хреново. И ты даже представить не можешь — насколько. Физически хреново. Да меня час на газон за школой выворачивало, после того, как я ваши фортеля в подсобке увидела! До сих пор твоя бледная задница между её ног перед глазами…

Святослав молчал. Каждое слово было ударом под дых. Каждое слово возвращало в прошлое, в те дни, когда его накрыло откатом от содеянного. Когда он места себе не находил, мечась как загнанный в угол зверь, не в силах что-то изменить. И даже не пытаясь оправдаться в собственных глазах — то, что он сделал, было действительно гадко и подло, и никакие мотивы не могли обелить этот поступок. Тогда, на выпускном, пытаясь заглушить выпивкой состояние безысходности, он действовал как в тумане. Бьющееся в лихорадке сознание словно отделилось от тела, которое жило своей жизнью. Которое решило, что воспользоваться подвернувшейся ситуацией с льнущей к нему и ничего не подозревающей Лисицыной станет выходом… Жалел ли он впоследствии о том, как поступил? Наверное, не было и дня, чтобы не жалел… Но вернуться в тот вечер и хорошенько встряхнуть себя семнадцатилетнего, вправить самому себе мозги не мог при всём желании…

— Маринка тогда понять не могла, что со мной, даже скорую хотела вызывать, или родителям звонить, — продолжила Женя. — Еле отговорила её… Я ведь даже рассказать ей не могла, поделиться. Мы же с тобой договаривались молчать, не афишировать. И я молчала. Долго ещё молчала… Она меня тогда до утра в гараже своём отпаивала, вместо того чтобы веселиться, Кедрова своего охмурять, рассвет со всеми встречать. Как же, вытянули счастливый билет, попали на выпускной к старшеклассникам! Да нам тогда полкласса девок завидовало по-чёрному, не у всех были близкие родственники среди выпускников… — она, снова переведя дыхание, на секунду замолчала. — Просто объясни — зачем? Как-то сама за столько лет так и не догнала, что я тебе сделала, чтобы на прощание такой плевок в душу заслужить. Ты ведь мог просто уехать, думаешь, я бы тебя задержала? Да и в моих ли это было силах, если даже родители не смогли повлиять на твоё решение. Почему? — снова повторила свой вопрос.

Святослав всё ещё молчал, только желваки на скулах выдавали его напряжение. Что он мог ответить на этот вопрос? Имели ли смысл оправдания?

— Жёг мосты, — наконец негромко произнёс он. — Не хотел оставлять надежды.

— Неужели какая-то грёбаная учёба стоила…

— Не стоила, — перебил он Женьку. — И десятой части не стоила. Но тогда я этого не понимал. Я — мудак, ты права. И я виноват. Прости меня, Колючка… Я многое бы отдал, чтобы поступить тем летом по-другому… Но сделанного не вернёшь.

— Теперь-то какая разница? Прощу, не прощу…

— Поверь, разница есть.

— Но почему ты говоришь об этом только сейчас?

— Наверное, потому что я не только мудак, но ещё и трус. Боялся. Боялся снова причинить тебе боль. Думал, что со временем станет легче. Ошибся. Не стало.

— Страх — это эмоция, трусость — линия поведения, — Женя зябко поёжилась, кутаясь в свой пуховик. — Не помню, чьи это слова, но подмечено верно, не находишь?

Святослав лишь усмехнулся с горечью:

— Вот и поговорили…

— Ладно, забыли. Подумаешь, трагедия…

— Ну для кого как.

— Нет смысла в этих пустых разговорах. Поздно, Светик. Слишком много времени прошло, слишком много всего произошло. Да и ничего смертельного не случилось. Пережила тогда, а сейчас и подавно переживу. Пойдём спать. Это был очень долгий день, и я хочу, чтобы он наконец закончился.

Женя нервным щелчком отправила ещё тлеющую сигарету куда-то в снег, тут же мысленно отругав себя за это. И оторвалась от стены, направляясь к входной двери, но Святослав не дал ей пройти мимо — схватив за локоть, внезапно притянул к себе. Первым её порывом было высвободиться, но Слава держал крепко, и пресёк слабую попытку.

— Тихо, Колючка. Тихо…

И Женька обмякла. Ткнулась лицом в его плечо, закрыла глаза, вдыхая еле уловимый аромат парфюма, сигаретного дыма, холодной зимней свежести и чего-то ещё, почти забытого, но такого родного и притягательного. Слава обнял её крепче, повернув голову зарылся в волосы, снова и снова выдыхая своё еле слышное «прости, Колючка». Он поцеловал её в висок, перебирая пальцами одной руки прядки на затылке, пока другая опустилась на талию и прижала её ещё сильнее. Женя, перестав сопротивляться, положила начавшие замерзать руки на грудь Святослава в распахнутой куртке, сквозь тонкую ткань джемпера ощутила тепло его тела и биение сердца, и притихла, обезоруженная, обескураженная… Что-то иррациональное происходило здесь и сейчас, что-то неправильное и очень-очень верное, что-то пугающее и настолько же желанное. Разум кричал, вопил, но тело… каждая его клеточка, казалось, стремилась к мужчине, который так бережно сейчас обнимал её. Деликатно, почти по-братски. Почти…

Сколько они так простояли? Минуту, час, год? Время застыло. Мир перестал существовать. Было только тепло, его тепло, к которому Женя припала, как жаждущий к источнику, которым не могла насытиться. И вдруг стало плевать на старые обиды, на все обвинения… на все доводы разума, все за и против. Она просто безвольно отдалась моменту, впитывая ощущения, что он ей подарил.

Да, чёрт возьми, её тянуло к этому мужчине! Всегда. Даже тогда, когда его годами не было рядом, и когда рядом были другие. Где-то в глубине души всё это время жили чувства, так и не угасшие, несмотря на время, расстояние и поступки. Тлели угольками, иногда согревая, но чаще больно обжигая…

Но… всегда было, есть и будет слишком много «но». И эти безобидные, казалось бы, объятия, эта маленькая слабость, которую она себе сейчас позволила, были максимумом. Евгения осознавала, что вряд ли пойдёт на сохранение каких-либо отношений со Славой, на продолжение общения… Видеть его, улыбаться, пытаться изображать дружбу, когда душа выворачивается наизнанку от того, что он принадлежит другой, — нет, не такого будущего она себе желает! И эти объятия, эта минутная слабость… Как глоток воздуха перед смертью, тот самый, которым не надышишься. Она просто на время окунулась с головой в ощущения, которые он ей подарил, наслаждаясь, запоминая, не в силах прервать их контакт, оторваться.

Но оторваться надо было. Пришлось. Иначе просто было нельзя. Высвободившись, Женя не позволила себе даже на миг взглянуть в глаза Святославу, боясь без остатка выдать себя, боясь увидеть в них то, чего видеть не желала. Она отвернулась и порывисто заскочила в дом, на ходу сбросила обувь и поспешила укрыться в своей комнате, за тонкими перегородками стен, дающих хотя бы иллюзию защиты от разрушительного присутствия этого человека в её жизни. И уже спрятавшись за закрытой дверью, прислонилась к ней спиной, выдохнула и зажмурилась, прогоняя воспоминания, нахлынувшее наваждение и непрошенные злые слёзы.

Оставалось пережить один день… И зачем она только согласилась поехать в этот чёртов магазин? Теперь придётся идти к Кедровым… Иначе можно было наплевать на всё и уехать сразу же, этим же утром, ещё до того, как братец и его кукла проснутся и спустятся вниз. Чтобы не встречаться с ним, чтобы снова не изображать дружелюбную нейтральность, зная, что сам Святослав видит её насквозь, чувствует каждый грамм фальши. И при этом продолжает притворяться сам, сдувая пылинки со своей невесты. Что за театр абсурда?! Зачем эта игра?

А ещё и Лара с её откровениями… Лучше бы Женя оставалась в неведении того, что мачеха уже много лет, как раскусила причину их с братцем нежелания видеться… Так было проще…

Евгения тщетно пыталась унять лихорадочно заходящееся сердце. Навести порядок в путающихся мыслях… Найти рациональное решение, понять, как быть дальше.

Нет, завтрашнее бегство будет слишком кричащим — и она никому не доставит такого удовольствия! Больше не будет обнажать свою душу, хватит. Она возьмёт себя в руки, она снова будет весела и приветлива, словно ничего не случилось, словно не было сегодняшних ночных разговоров. А уже послезавтра, спокойно и не вызывая подозрений, укатит восвояси, перевернув последнюю страницу их истории, дописав её наконец до логической точки. И пусть Лара даже не надеется, что Женя снова наступит на грабли и поддастся обаянию человека, который ради реализации своих планов на будущее когда-то втоптал её наивную искреннюю привязанность в грязь. Святослав ведь не просто предал её чувства тем летним вечером, он не просто переспал с Лисой, находясь в невменяемом состоянии. Нет! Он сделал это намеренно, даже демонстративно. С трезвым расчётом. Он знал, он видел, что Женька наблюдает за их с Лисицыной игрищами… Знал о её девичьей ревности, знал, что она не сможет не проследить, что обязательно пойдёт за ними… Жёг мосты, да.