3 мая в Шемахе произошло отвратительное кровопролитие и самоубийство посреди свадебного веселья, когда жениха во время пира охватил сильный страх и беспокойство, что, как предполагают, было вызвано принятым им сильным ядом. Как бы там ни было, но несчастный жених умер через мгновение на руках своей возлюбленной. Все тут же принялись кричать и орать, так что свадебное веселье превратилось в печаль. Мать жениха взяла большой нож и, обезумев, распорола себе живот, так что вывалились кишки и внутренности, и она упала мертвой. Сестра выбежала, неистовствуя и беснуясь из дома, срывая одежды с тела, вырывая волосы из головы, царапая лицо, груди и руки, и нельзя было себе представить, что такая нежная и слабая девушка своими собственными руками будет себя так терзать и мучить. Наконец она взбежала на высокую гору и сразу, не колеблясь, ринулась вниз и разбилась. Это грустный и печальный конец большой радости и веселья; веселое начало сменилось печальным и горестным концом.

9-го в городе Шемахе было шествие или процессия в память большого персидского святого и толкователя алькорана Хуссейна, которого Омар побил камнями или, как говорят другие, умертвил стрелами. Они называют этот праздник Ашур (Aschur), что означает десять, ибо, когда Хуссейн ехал из Медины в Куфу, его целых десять дней преследовали враги [167]. Хуссейн был младшим сыном великого Али, по поводу смерти которого персы проявляют большую печаль и горе. Праздник продолжается десять дней. Вначале видишь большую часть горожан, главным образом мужчин, в траурной одежде (т. е. в синем, каковой цвет употребляется ими как раз в тех случаях, когда у нас черный), к тому же они в это время не стригутся и не прикасаются бритвой к голове, хотя обычно употребляют ее каждый день. Она также соблюдают пост, живя весьма умеренно и трезво, и пьют вместо вина воду. Потом они принимаются плакать и кричать и призывают с ужасными проклятиями и пожеланиями адское пламя на убийцу их святого и продолжают это до тех пор, пока лица их те темнеют и не становятся черными. Мальчики и даже пожилые мужчины бегают по улицам с маленькими флажками и кропилами, кричат, неистовствуют и зовут, как безумные и одержимые бесом: «О, Хуссейн, Хуссейн!». Другие сидят у дверей и входов в мечети и беспрерывно кричат: «Хуссейн, Хуссейн!». По всему городу проносят сотни зажженных свечей. Процессия или шествие было весьма странное и необычайное, и мной овладело желание заметить все в точности, вследствие чего я не считался с сильными толчками то в голову, то в бок и не отступал. Все происходило следующим образом: шариб, или первосвященник, сопровождаемый множеством священников, шел впереди в длинном синем халате и белой чалме на голове; подобно ему были одеты и другие, но не с той роскошью. В руках у него была арабская книга, по которой он громко читал многое о деяниях и жизни умершего, что продолжалось некоторое время и наконец сменилось молчанием. Тогда начали петь или, вернее, блеять все остальные, так что отдавало в ушах, и во всем этом часто раздавалось имя Хуссейна. За ними следовали придворные, которые несли в большой толпе две четырехугольные постройки, прикрытые драгоценными балдахинами. В первом ящике, или лучше помещении, посредине стоял гроб, в нем лежал мужчина, которому они дали снотворный напиток, чтобы он проспал целых два дня без просыпу. Вокруг сидело шесть маленьких мальчиков, достаточно жалостливо разыгрывавших опечаленных. Спящий представлял убитого святого Хуссейна. Вверху на балдахинах стояли две маленькие башенки; или вышки, сделанные с большой роскошью и искусством. Из одной высовывалась голова мальчика, оплакивавшего горячими слезами смерть Хуссейна. Эти домики несли двенадцать мужчин, и когда они уставали, их сменяли двенадцать других. По обеим сторонам этих сооружений шли молодые люди, совершенно нагие, голые, исключая прикрытый стыд. Они вымазались черной нефтью и осыпали себя мукой и походили на разрисованных чертей. В руках у них были алебарды, с чем они изображали убийц, другие несли в руках каменья, ударяли ими друг о друга и выли, как охотничьи собаки, когда они голодны. Я мог только предположить, что они натерли глаза бедренцом или луком, ибо они все время проливали слезы; но я легко мог заметить, что слезы их не исходили от сердца, так как когда проходили; мимо рабыни, то им вслед раздавались всякие постыдные и непотребные слова. Тем временем они прыгали, как фокусники, то направо, то налево, с диковинными телодвижениями, непрерывно бормоча о своем Хуссейне. Кроме них бежало еще шесть видных мужчин с непокрытыми головами, каждый с обнаженной саблей в руках. Эти исполняли в числе других странный и необычный танец, резали саблями друг другу головы, так что кровь текла по телу. Народ считает их великими святыми, ибо они проливают свою кровь ради Хуссейна. Я видел у некоторых более двадцати порезов, доходивших до черепа. За первым помещением несли другое, такого же размера; его несли двенадцать мужчин. В нем стоял гроб или ящик для мертвеца, на котором лежал зеленый тюрбан. Шесть мальчиков сидели вокруг, на них были зеленые тюрбаны и каждый держал в руках алькоран, по которому должен был все время читать. Затем следовал ящик, наполненный кровью, в нем сидело двое детей, головы их едва были видны. Его пронесли с довольно благозвучным пением. Наконец маленькие носилки, покрытые драгоценным сипим шелковым платьем; на них сидел юноша, читающий большую книгу, затем следовали в большом числе прекрасные персидские лошади, которых вели под уздцы знатные господа. На правом боку лошади были навешаны дамасские сабли, слева перс держал щит, защищающий грудь. Каждый перс был опоясан саблей, украшен золотом и драгоценными каменьями и тюрбаном, усыпанным несказанно дорогим жемчугом, алмазами и рубинами. Это шествие замыкала большая толпа горожан, которые хотели показаться перед другими богобоязненными, набожными и святыми. После того как процессия в полном порядке подошла к двору перед ханским дворцом и водворилась тишина, вышел принц в сопровождении всею дворянства и чиновников, чтобы лично выслушать проповедь шатира, которую тот произнес с таким старанием и усердием, что у самого принца и всего народа, которого собралось несколько тысяч, потекли по щекам слезы. Он смело мог в своей проповеди врать и болтать о святости, хорошем происхождении и прекрасных делах Хуссейна. В толпе разъезжал на осле человек, сделанный из соломы, вооруженный стрелами и луком. Этот изображал убийцу Хуссейна и его возили по всему городу на позор, глумление и осмеяние. Все персы, проходившие мимо, плевали на него и желали ему с тысячами проклятий ужасную смерть и вечную пытку, ибо он погубил такого великого святого.

16-го в Шемахе снова было сильное землетрясение, разрушившее несколько домов. Наш двор до такой степени закачался, что все задрожало и заплясало, и миски попадали со стен. На следующий день шесть слуг хана опять убили человека палками. В тот же день умер сынишка хана, полугодовалый ребенок, которого 18-го предали земле с большим великолепием и почестями. Труп не лежал в гробу, а по персидскому обычаю его открытым несли на носилках несколько знатнейших дворян. Другие шли и поддерживали над ним покров небесно-голубого цвета, являющегося у них цветом траура (как у нас черный). Вслед за покойником шел сам хан, потом его сын, в возрасте 15 лет, и большое число дворов и придворных. Когда они дошли до места погребения, то опустили покойника перед домом или, вернее, маленькой часовней: сперва некоторые господа роздали милостыню бедным, потом дали большую сумму денег чистым золотом священникам за упокой души и на сохранение памяти об умершем. После этого покойника внесли внутрь и положили в красивую новую могилу, дно которой было вымощено прекрасным белым и черным мрамором и украшено зеленью. Священники приняли мертвое тело со многими поклонами и другими церемониями. Наконец хан поцеловал своего сына, а благородные дворяне — маленький камень, после чего вся толпа вернулась в том же порядке, в каком пришла, ко дворцу, что происходило в невероятной тишине и при полном соблюдении приличий.