В тот же день на виду у всей армии повесили подвергнутого пыткам казака. Между тем жители Астрахани стали безбоязненно роптать и вели одни только бунтовские и мятежные речи против губернатора, что было недобрым знаком. В ту пору в город прибыл немецкий хирург, бывший в Персии, с послом великого князя, у которого я купил некоторые шелковые ткани или материи и 480 штук турецкой кожи и тотчас же расплатился наличными. В городе между тем все сильнее подымался ропот, и он увеличивался со дня на день.

4 июня прибыл дворянин из города Чернояра с весьма плохим известием; именно, что в тот день, когда князь Семен Иванович прибыл со своими людьми, показались казаки, и русские войска тотчас же возмутились и объявили о переходе на сторону казаков, и этот дворянин с большим трудом избежал петли. От него мы узнали также, что все благонамеренные и верные офицеры были позорно умерщвлены ослушниками. Это неожиданное известие нагнало немалый страх на город. Меня тотчас же вызвали к губернатору, который спросил меня, умеют ли наши моряки управлять орудиями, приказав немедленно поставить пушки на валу вокруг всего города, чтобы все необходимое для обороны было в исправности, что не замедлили привести в исполнение.

В четверг 5 июня мы, немцы, сошли с корабля и по приказу господина губернатора привезли свои пожитки и добро в крепость, где наш пушкарь заряжал различные пушки. Волнение в городе все время росло, и казалось, что жители собирались восстать. Помянутый хирург прожил более 14 лет с русскими и уверял меня, что если так будет продолжаться, то русские наверное предадут город, и мы все как чужеземцы будем перебиты; итак как нам отказано в жаловании и у нас нет никаких обязанностей, кроме службы на корабле, то для нас будет лучше, если мы спасемся бегством в Персию. Я уже заранее велел нашим матросам закупить необходимые припасы муки и дров, чем я запасся на полтора года, ожидая, что последует осада. После этого предостережения хирурга я созвал подчиненных мне офицеров, и мы, все тщательно взвесив и обсудив, единогласно решили, что лучше всего будет пуститься в бегство, принимая во внимание, что, не получая жалования, мы были освобождены от государевой корабельной службы. Они охотно согласились бросить все и ничего не брать с собой кроме одежды; так как у меня было очень иного добра и одежды, то они пожелали уложить мой большой сундук, маленький чемодан и два небольших ящика, на что я дал согласие. Кроме того каждый должен был взять с собой в мешке запас хлеба, и никто не должен был остаться кроме двух матросов с женами, а у каждой маленький ребенок. В пятницу после обеда мое лучшее имущество было отправлено на корабль, ибо вечером мы рассчитывали удрать, о чем узнали помянутые женщины и хотели отправиться вместе с нами. После того как я хорошо взвесил всю опасность этого нелегкого предприятия, когда шлюпка длиной всего в 26 футов выйдет с 23 матросами в неизвестное море, то стал думать, что от этого опасность только увеличивалась и нас может постигнуть еще большее несчастье. Со мной был матрос по имени Карстен Брант (Karsten Brant), наш пушкарь; вместе с ним я решил остаться, считая, что лучше дождаться исхода в городе и в случае нужды биться до смерти, нежели отважиться на ненадежный и весьма опасный побег. Я дал знать о том шкиперу и хирургу, которые разделяли мое мнение, и тотчас же послал одного матроса объявить мое решение штурману, находившемуся вместе с остальными моряками на корабле, где стояла и шлюпка; но он нашел ворота запертыми раньше обычного, вследствие чего я ни с кем не мог переговорить. Я испугался при мысли, что они уйдут без моего ведома и покинут нас; но наш шкипер и два матроса, один из них с женой, снова успокоили меня, уверяя, что у остальных не хватит смелости отплыть без меня и без моего ведома. В тот же вечер я обошел с наместником валы крепости, которые всюду были обложены штурмовыми брусьями и кучами камней на случай нападения.

В субботу 7 июня я снова послал на корабль матроса с приказом, а так как он долго не возвращался, то отправился туда сам вместе с хирургом и обнаружил, что матросы убежали на шлюпке. Шкипер и остальные были этим весьма ошеломлены, но я не подал виду и сказал им, чтобы они успокоились, я тотчас сообщу наместнику об отъезде моряков и приведу причину их побега. Толмач, услугами которого я пользовался, также уехал с ними, так что мне пришлось прибегнуть к помощи хирурга. Господин губернатор невидимому не принял этого известия близко к сердцу, тем более, что я его уверил в том, что наши матросы не примкнули к казакам.

8 тот же день отправили в Москву гонцом дворянина, который привез известие о восстании и измене русских у Царицына. Дворянин этот ранее бывал на моем корабле, когда я проезжал до Волге от Казани до Астрахани, его имя Данила Турлекуев (Danile Tourlekojof), потому он мне втайне открыл, что мятежники обошлись с русскими начальниками и офицерами крайне жестоко и бесчеловечно и что вся страна и даже самый город Астрахань уже наполовину преданы и проданы, после этого он замолчал и попрощался со мною.

9 июня я получил приказ от губернатора осмотреть укрепления города. На другой стороне города это должен был сделать английский полковник, который прибыл из Терки, каковой город он снабдил и укрепил новыми валами и крепостными сооружениями; город лежит в черкасской земле, приблизительно в двух милях от Каспийского моря; старый город и замов были построены и укреплены, согласно описанию Адама Олеария (Adam Olearius), голландцем Корнелиусом Клаасом (Cornelis Кlaasz). Полковник должен был смотреть за одной половиной крепости, я за другой, чтобы солдаты были укрыты и могли свободно стоять. Губернатор попросил у меня и у полковника совета, что можно сделать для лучшего укрепления города. На что полковник ответил, что было бы хорошо и полезно накидать несколько шанцев за городом. Я с своей стороны счел необходимым объявить публично, что великий князь оказывает милость и берет под свою защиту всех тех, кто до того был па стороне казаков, если они уйдут от мятежников. Кроме того надо было переманить в городе на свою сторону деньгами или обещаниями мятежный народ, но моему совету не придали значения и отклонили его.

Тем временем пришлось повсюду расставить бдительную стражу, солдаты оставались целую ночь на стенах, чтобы встретить угрожающее нападение или осаду и быть готовыми к обороне; к каждой бойнице было поставлено по два человека.

Персы, калмыцкие и черкесские татары под командой персидского посла, отправлявшегося в Москву и здесь выступившего в качестве полковника, маршировали каждый день в добром порядке вокруг валов, подбадривали солдат танцами, пением, литаврами и дудками. Их местопребыванием была Poet Nietze Basna, или больверк, в котором пытали злодеев.

В воскресенье 15 июня я обедал у наместника. После обеда он поднес мне желтый атласный кафтан, две пары штанов и две рубахи и милостиво пригласил меня пользоваться его столом ежедневно и пообещал меня щедро вознаградить за хороший присмотр за сотней людей, находящихся под моим начальством. Я не упускал также ни одной ночи, чтобы не сделать один или два обхода и не проверить часовых.

В следующий четверг, 19-го, в город пришло известие, что приближается большое войско казаков. Это можно было заметить уже потому, что множество рыбаков и луговых татар бежало в город. В то же время по городу пронесся ложный слух, будто бежавшие матросы зарядили пушки на валах без ядер, одними пыжами; другие говорили, что они положили сначала пыж, затем порох, а потом уже ядро. Губернатор, или наместник, потребовал меня к себе, и мы удостоверились, разрядив в его присутствии пушки, что этот ложный слух посеяли в народе предатели. В тот вечер наш шкипер принял смешное участие в защите города: ему было приказано сторожить Вознесенские ворота (Wolnofentske), где расположился брат губернатора, Михаил Семенович Прозоровский. Помянутый шкипер попросил у меня на этот случай серебряную шпагу с условием заплатить занес, если она пропадет, что меня вполне удовлетворило.