Я вошел в воду одновременно с Сашкой, но на расстоянии от него. На Инку я ни разу не оглянулся.

— Будем ждать вас у выхода! — крикнул Витька.

До первого сая — так называлась отмель, намытая морем шагах в сорока от берега, — я шел по грудь в воде, обходя купающихся. За первым саем людей было меньше, и я поплыл. Я проплыл над вторым саем — на эту отмель редко заплывали приезжие — и оглянулся: Сашки не было, и я поплыл один. Вода была теплой, и солнце жгло плечи, и перед собой я видел только воду и такое же белесое небо над ней. Я нырнул с открытыми глазами. Далеко внизу смыкалась зыбкая мгла. С каждым толчком рук и ног я уходил от тепла и света навстречу глубинному холоду. Не знаю, сколько метров воды давило на меня сверху, но руками я чувствовал упругую силу глубины. Она выталкивала меня, а я короткими и частыми толчками пытался ее преодолеть. В легких могло не хватить воздуха, чтобы вернуться на поверхность. Я подумал об этом совершенно спокойно. Я испугался, когда меня повернуло, и я увидел далеко над собой рассеянный свет. Меня стремительно несло навстречу ему. Но мне казалось, что поднимаюсь я медленно, так медленно, что лопнет сердце прежде, чем я достигну поверхности.

Я вылетел по грудь из воды, глотая открытым ртом воздух, и тут же снова стал погружаться. Тогда я лег на спину, и меня чуть покачивала незаметная для глаза волна, и горячее солнце согревало озябшее тело.

Я до сих пор не понимаю, что со мной было. Но всю полноту одиночества и страх перед ним я ощутил, когда повернулся и увидел плоский берег и маленькие фигурки людей.

Я, наверно, не очень долго пробыл в море, потому что, когда я вышел на берег, Сашка еще не оделся. Он натягивал брюки, а Катя стояла рядом и держала рубашку. Я подошел и встал к Сашке спиной.

— Слышишь? Я был неправ.

Сашка понял. А Катя ничего не поняла. Я стоял, и зубы мои стучали в ознобе, и я изо всех сил старался сдержать их стук. Сашка заглянул мне в лицо.

— Что случилось? — спросил он.

— Не знаю. Я нырнул и чуть там не остался. Там довольно прохладно.

Сашка почему-то очень долго смотрел на меня, потом сказал:

— Идиот!.. — Подумал и добавил: — Паршивый пижон. Между прочим, редкое зрелище: король без штанов. Можешь полюбоваться.

У воды стоял коренастый мужчина в черных трикотажных трусах с белым поясом. Он разговаривал с женщиной и смеялся. У него были очень белые зубы, резкие морщины в углах рта и черные, со смоляным блеском волосы. Он показался мне очень молодым. Моложе, чем на афишах.

— Ну его к черту! — сказал я и сел на песок.

— Одевайся. Нас ждут, — сказала Катя.

За пляжной оградой на улице Витька махал нам рукой.

— Ждите меня в павильоне. Я согреюсь, потом приду.

— Пойдем, пусть он согреется, — сказал Сашка.

Я растянулся на горячем песке и чувствовал, как из меня вместе с ознобом уходит глубинный холод. Потом я сидел и смотрел на женщину, с которой разговаривал Джон Данкер. Теперь она стояла совсем близко от меня. Я никогда раньше не видел таких красивых женщин. Наверно, просто не очень-то обращал на них внимание. Оказывается, смотреть на красивых женщин было очень интересно. Я смотрел, а она стояла лицом к морю: за первым саем плавала черная голова короля гавайской гитары.

Мне в лицо больно ударил песок.

— Это чтобы ты не смотрел.

Я повернул голову. Инка пересыпала из ладони в ладонь песок.

— Она же не купается потому, что намазана, — сказала Инка.

Потом Инка сказала, чтобы я смыл песок и оделся. Но я ответил, что смотреть не могу на воду, и стал стряхивать песок руками, и Инка мне помогала. Когда я одевался, близко от нас прошел Джон Данкер. Он шел к женщине, а смотрел на Инку и улыбался. Вблизи он не казался таким молодым. У него были мешки под глазами и желтоватые, как у стариков, белки. Инка спряталась за мою спину, но я заметил: она тоже улыбалась. Теперь мне было на это наплевать. Мы пошли. Инка положила руку мне на плечо и старалась шагать в ногу.

— Я знаю, почему ты на меня злишься, — сказала она. — Потому, что я тебя не подождала. Я нарочно не подождала. Понял, как будет плохо, когда я уеду? Понял?

На этот раз Инка ничего не знала. Но я помалкивал. Мне очень мало и очень много надо было от Инки: мне надо было постоянно чувствовать, что она меня любит. Когда я это чувствовал, я не мог злиться.

Мы вошли в павильон. Почти все столики были свободны. Только таким дуракам, как мы, могло прийти в голову есть мороженое перед обедом. Наши уже доедали свои порции. По-моему, они говорили о нас, потому что, когда мы вошли, они замолчали. Инка подсела к мраморному столику и подвинула к себе мороженое в металлической вазе на длинной и тонкой ножке.

— Сколько тут? — спросила Инка.

Сашка ответил:

— Двести грамм.

— Так мало?

— Послушай, Инка, у Витьки мягкое сердце. В этом все его несчастье. Ехать тебе или не ехать — зависит не от нас.

Инка насторожилась. Она кончиком языка слизывала с ложечки мороженое.

— А если я сама не поеду? Возьму и не поеду. Ну, что они со мной сделают? Я несознательная. Пусть они меня воспитывают. А пока я не поеду, и все.

— Что ты на меня смотришь? — спросил Сашка. Витька сидел красный и зло смотрел на Сашку. — Можешь полюбоваться, твоя работа. Инка, ты же умница. Ты умней всех девчонок, которых я знаю. Ты такая же умная, как Витька. Подумай сама, что значит: «они». Они — это же мы. Мы уедем, а тебе жить с ребятами еще два года. Они же тебе этого никогда не простят. И мы бы не простили.

— Витя, ну скажи ты! Ну чего ты молчишь? — Витька был последней Инкиной надеждой; наверное, пока не было меня и Сашки, она уговорила его, что может не ехать.

— Вообще Сашка много врет. Но тебе надо ехать. Это правда, — сказал Витька.

— Инка, ты же знаешь, ребята тебя и так не любят. Напрасно ты ищешь в Витьке союзника, — сказала Женя. Никто ее, конечно, не просил, но Женя сказала правду. Я не мог понять, за что Инку не любили в школе, потому что сам очень ее любил.

— Что я им сделала? Что я им сделала? Почему они меня не любят? — Инка кулаками терла глаза. — Почему я не имею права носить красивые платья? Ну скажите, я тряпичница? Скажите, тряпичница?

Инка очень любила новые платья, но она не была тряпичницей. Она могла в самом дорогом своем платье преспокойно смолить с нами яхту и совсем не заботилась, что будет с платьем. А потом терпеливо ждать, пока ей сошьют новое, а тем временем ходить в старом. И в старом и в новом платье Инка чувствовала себя совершенно одинаково.

Теперь, когда прошло много лет, я понимаю: дело было не в платьях. Инку не любили, потому что она не была похожа на нас. Для нее главным были собственные желания, а они не очень часто совпадали у нее с тем, что требовала от нас жизнь. Попросту говоря. Инку не любили за то, что она была такой, какой была.

— Я согласен с тем, что сказал Сашка. Я это Инке раньше говорил. А Женю я не понимаю: если Инка не может рассчитывать на любого из нас как на друга и союзника, тогда и я не могу рассчитывать, — сказал я.

— Ты же не так меня понял, — сказала Женя.

— Володька, брось из мухи слона делать, — сказал Витька.

— Ша! — Сашка поднял руку. — Инка должна ехать. Решили единогласно. Теперь подумаем, что мы на этом теряем. Сегодня мы идем в курзал — Инкин отъезд этому не мешает. Через три дня мы празднуем в «Поплавке» окончание школы. Инка тоже будет с нами. Остаются острова. Так я вас спрашиваю: какая нам разница, идти ли на острова или на косу? Днем будем помогать Инке. За два дня выполним всю ее норму и заберем Инку в город. Разрешить тебе не ехать мы не можем, но кто может запретить нам тебе помочь?

— Пусть попробует, — сказал Витька.

Я завидовал Сашке: он как будто не предложил ничего особенного, но Инка, кажется, успокоилась. Я пододвинул свою вазу к Инкиной и переложил мороженое.

— Ты правда не хочешь? — спросила Инка. Ресницы ее были еще влажны от слез, но она уже улыбалась… По-моему, в Сашкином предложении Инку больше всего устраивало то, что и на этот раз она не была такой, как все.

Мы вышли на улицу и дошли все вместе до Инкиного дома. Мы постояли, договариваясь, где встретимся вечером. Потом Инка увела меня к себе обедать. Обед еще не был готов. Я сел на диван и заснул. Сам не знаю, как это получилось. Когда я проснулся. Инка сказала, что тоже спала. Оказывается, мы спали с ней в одной комнате, и это почему-то очень меня взволновало. Мы обедали вдвоем с Инкой на кухне. Инкин отец уже пообедал и уехал на аэродром. Инкина мама сидела с нами и смотрела, как мы ели.

— Пообедаем и пойдем покупать тебе рубаху. И не спорь. Имею же я право подарить тебе на день рождения рубаху. А на день рождения тебя уже здесь не будет. Ничего особенного, я тебе сейчас подарю, — сказала Инка.

Я и не спорил. Тем более что Инкина мама сказала:

— Правильно. Обойдешься без лишней пары туфель. Будешь знать другой раз, как портить рубахи.

Инкина мама пошла покупать рубашку вместе с нами: Инке она не доверяла. Это уже лишнее: покупать рубашку вдвоем с Инкой было бы интереснее.