8

Когда мы вышли в парк. Катя и Женя побежали за сцену смотреть, как будут уходить артисты. Они звали Инку, но она не пошла. Инка стояла рядом со мной. Мы оба стояли в полумраке неподалеку от перекрестка двух аллей. Я прислонился спиной к старой акации и закурил. Когда я зажег спичку. Инка сказала:

— Дай мне на минуточку. — Она зажгла сразу две спички. Когда они до половины сгорели. Инка лизнула пальцы и взялась ими за обгоревшие концы. Теперь догорала другая половина спичек. Инка смотрела, как они догорали, и огоньки отражались в ее глазах. — Видишь, мы всегда будем вместе, видишь? — сказала Инка.

Она подняла к моему лицу спички — они обуглились и переплелись. Инка бросила спички и засмеялась.

— Пойдем посмотрим артистов. Пойдем? — сказала она.

На аллее Сашка и Витька разговаривали с Павлом Баулиным. Мимо нас выходили с эстрады и шли к перекрестку аллей. Какая-то женщина говорила:

— Но он просто красавец. У него античный профиль.

Инка чуть повернула голову. Потом посмотрела на меня.

— Очень противно курить? — спросила она. — Когда пойдем домой, дашь мне попробовать.

К перекрестку аллей подошли Катя и Женя.

— Витя, где Инка? — крикнула Женя.

Витька оглянулся, но со света не увидел нас в темноте.

— Она где-то здесь была с Володей, — сказал он.

— Пойду к ним. Неудобно… — сказал я и перешел аллею.

— Где Инка? Женя ее ищет, — сказал Витька.

— Вот идет. — Инка, проходя мимо нас, пристально посмотрела на Павла.

— Совсем запутался. Давайте, профессора, разберемся, — сказал Павел. — Те две — Сашкина и Витькина. А это твоя?

— Дальше что?

— Ничего девочки. Не трогали? Эту рыжую нельзя нетронутой оставлять — по глазам видно. Блондиночку тоже. Блондинки все податливы. А черная на любителя: плоская, как доска.

— Паша, о своей сестре ты бы такое сказал? — спросил Сашка, и у него стал расти нос.

— Обиделся. Я же вам, как своим кровным корешам, советую.

— Возьми свои слова обратно, — сказал Витька.

— Смотри, и тебя повело. Давай разберемся, какие слова обратно брать. Я тут с вами много слов наговорил. Если про корешей, — беру обратно.

— До трех считаю. Раз!.. — сказал Витька.

Павел отступил к подстриженным кустам граната. Руки его медленно согнулись в локтях, а голова стала уходить в плечи.

— Полундра, профессора, — сказал Павел.

Те, кто выходил с эстрады или прогуливался по парку, проходили мимо нас, замолкали и оглядывались. Павел стоял спиной к кустам, а мы полукругом перед ним.

— Два! — сказал Витька.

Павел отступил на полшага к кустам, остро и цепко оглядывая нас. Я посмотрел на его кулаки, и у меня в глазах потемнело. Меня слова Павла почему-то не оскорбили. Мне совсем не хотелось с ним драться. Но драка была неизбежна, и лучше было не смотреть на его кулаки. Я знал по опыту: перед дракой нельзя думать о последствиях.

— Бить вас неохота. Беру слова обратно. А какие, сами выбирайте, — сказал Павел.

Витька упорно смотрел на Павла. По-моему, его больше всего задело то, что Павел назвал Женю плоской, как доска. А тут еще туфля. Когда жмет туфля, много не надо, чтобы завестись.

На всякий случай я обнял Витьку за плечи и показал Сашке головой, что пора уходить.

— Паша, о женщинах надо говорить чисто. Это не мои слова — это слова Горького, — сказал Сашка.

Мы уходили по аллее, когда к Павлу подошли двое незнакомых нам парней. Один спросил:

— Ты где пропал?

— Знакомых ребят встретил. Поговорили…

— Тех, что ли? Гнал бы их в шею.

Витька оглянулся.

— На шею хозяин есть! — крикнул он.

— Нет, вы видели, он учит нас жить! — сказал Сашка.

Девочек мы нашли у выхода из парка; они разговаривали с Игорем и Зоей. Женя увидела нас, сказала:

— Наконец-то наговорились.

Витька нагнулся и отряхивал совершенно чистые брюки: он всегда стеснялся малознакомых людей. Игорь сказал мне:

— Счастливое совпадение: встретились в вашем городе, а жить будем в моем. Первое время Ленинград покажется сумрачным. А меня утомляет ваше солнце.

Так. Наверное, про Ленинград наболтала им Инка. Хорошо бы все-таки знать, куда мы поедем?

— А мне мало солнца, — сказала Зоя. — Я так соскучилась по солнцу. В Ленинграде идут дожди. Белые ночи и дожди.

Игорь и Зоя жили в квартале от курзала, и мы проводили их до самого дома. Мы отлично знали этот небольшой дом в глубине двора, три года назад его отыскал Витька, и с тех шор адрес дома был вписан в книжку Жениного отца. Конечно, при Игоре никто из нас об этом не вспомнил: Женя не любила, чтобы говорили посторонним о профессии ее отца, как будто худшим в ее отце была его профессия. Жени и Витьки с нами не было — они где-то отстали, — но мы все равно не сказали Игорю, почему нам знаком его дом. Мы вернулись на угол. Подошли Женя и Витька. Витька шел босиком, а туфли торчали из карманов его брюк. У решетки курзала стоял Павел со своими приятелями: наверно, выбирали, с кем бы познакомиться. Из парка выходили я, перейдя освещенный асфальт, исчезали в темноте под деревьями. Мы свернули на 3-ю Продольную. Начало улицы освещалось огнями курзала. Впереди шли девочки. Мы шли быстро. Когда кто-нибудь говорил: «Куда мы так летим?» — мы замедляли шаг, но постепенно снова его ускоряли. Кажется, первым «куда мы так летим» сказал Сашка. Потом это же самое повторял каждый — девочки тоже. Наверное, не мне одному хотелось поскорей остаться вдвоем.

По обе стороны улицы тянулись заборы. Но мы их не видели. Мы только видели между деревьями редкие огни санаториев. В тех местах, где деревья отступали от забора, улица немного светлела. Сашка рассказывал, как он маленьким объелся сахарным миндалем.

— Пять лет смотреть не мог на сахарный миндаль, — сказал Сашка.

— Так я тебе и поверил, — ответил я.

— Сейчас я сам себе не верю.

— Замолчите, — сказала Женя.

Инка возникла передо мной, точно выросла из-под земли. Я ее не увидел, а скорее почувствовал рядом с собой. Катя и Женя тоже стояли.

— Вы ничего не слышали? — спросила Катя.

— Что мы должны были слышать?

— Женщина крикнула, — сказала Женя.

— Тебе не почудилось?

— Сначала Женя услышала, а мы слушали Сашку. А сейчас мы все слышали: на пустыре кричала женщина, — сказала Инка.

Мы не видели друг друга. В темноте поблескивали глаза.

— Веселенькая история, — сказал Сашка.

— Девочки, возвращайтесь к курзалу и ждите нас, — сказал я.

— Мы же можем здесь подождать или до угла дойти — там светло, — сказала Инка.

Улица упиралась в черный провал пустыря. В конце ее по обе стороны мостовой горели электрические лампочки. Белые листья деревьев отбрасывали на асфальт черные тени. С вокзала прошел трамвай. Узкая полоска света обнажала кусты. Из-за угла вышел какой-то парень, постоял, оглядываясь по сторонам, и снова ушел за угол, точно его кто-то позвал. Потом из-за угла вышел Степик. За ним еще выходили. Степик держал во рту папиросу, и Мишка Шкура дал ему прикурить. Степик пошел по направлению к нам. В темноте кто-то всхлипывал — кажется, Катя.

— Встань мне на колено. Ну чего ты так дрожишь? — говорил Сашка.

По ту сторону забора зашумели потревоженные прыжком кусты.

— Беги к санаторию, — сказал Витька.

— Инка! — тихо позвал я, щупая рукой темноту, и вдруг услышал стук ее туфель об асфальт: Инка бежала. От угла тоже кто-то побежал, но тут же остановился. Мы уже никого не видели. Только слышали топот ног и свист. Потом все стихло. До угла было метров двести. Мы стояли прижимаясь спиной к забору: камень был холодным и шершавым. Сколько надо времени, чтобы пройти двести метров?

— Что ни говорите, а Джон Данкер — король, — сказал Сашка.

— Сашка, ты уже это говорил, — ответил я.

— Разве говорил? — спросил Сашка и замолчал.

Мы молчали и прислушивались, и как-то сразу услышали шаги многих ног. Шаги быстро приближались и стихали против нас на мостовой. Луч карманного фонаря упал на забор и тотчас на Витькино лицо.

— Здорово, Витек, — сказал Мишка Шкура.

— Кто такой? — Я узнал мальчишески звонкий голос Степика.

— Наш, пересыпский, — ответил Мишка Шкура.

Луч фонаря переместился на Сашку.

— Жид? — спросил Степик.

Сашка молчал, а я все время думал: «Если бы я видел у Степика финку тогда в кино, его бы сейчас здесь не было».

— Инка! Финка у Степика! — крикнул я. Свет ослепил меня.

— Какая финка? Кому кричал? — спросил Степик. — Спрячь перо, паскуда! — на кого-то прикрикнул он.

Я загораживался ладонью от света. Свет погас. Я отшатнулся и лицом уловил движение воздуха. Слева от меня приглушенно вскрикнул Сашка. Я кого-то ударил. На меня спиной отлетел Сашка, рванулся вперед и снова отлетел и ударился рядом со мной об забор. На Сашку навалились. Я в темноте схватил кого-то за волосы и рванул на себя. Потом я тащил и выкручивал чью-то руку и совсем близко слышал Сашкино захлебывающееся дыхание. В лицо мне косо плеснули звезды. Не помню, что было раньше — удар или звезды… Падения я тоже не помнил, я только помнил резкий до тошноты запах пота и чей-то модельный туфель: я поймал его рукой и хотел оттолкнуть от своего лица…

Потом я снова увидел звезды. Мне казалось, что я лежу на дне, а на поверхности были звезды и голоса, и вода давила мне на уши и покачивала. Кто-то плачущим голосом спрашивал:

— За что ударил?

— Не подходи сзади, паскуда.

Откуда мог взяться Павел? Но «паскуда» сказал Павел. Я услышал удар, еще удар, еще и падение чьих-то тел. Я лежал на мостовой, и асфальт был очень холодный. Я нащупал рукой край тротуара и хотел встать, но меня снова валило. Но я все равно встал и, шатаясь, перешел тротуар и облокотился на край забора. Стало светлее. Наверное, всходила луна, потому что я видел край забора, а внизу было темно. Я вспомнил модельную туфлю около своего лица. Я хотел оттолкнуть ее рукой. Рука была очень тяжелой: я ее еле поднял и, когда опустил, в кого-то попал.

— Володя, это я.

Откуда взялась Инка? Но мне было не до Инки, мне ни до кого не было дела. Меня тошнило от резкого запаха ножного пота. Инка обнимала меня за плечи, а я ногой царапал забор: мне хотелось перевалиться через него, так сильно меня тошнило.