10

В кабинете военкома, наверно, никогда не было солнца. Я об этом подумал, как только открыл дверь. Я вошел первым, и следом за мной вошли Сашка и Витька. Витька повернулся к двери и осторожно ее закрыл. Потом мы стояли шеренгой спиной к двери: я с разбитыми губами, Сашка с забинтованной головой, а у Витьки в складках нижнего века копились остатки синяка.

Не знаю, какое впечатление произвели мы на военкома: военком был человек сдержанный. Он только посмотрел на часы и сказал:

— Опоздали на пятнадцать минут.

Он сидел боком к нам и через стол поглядывал на Алешу.

— Поздравляю, профессора: едем в Ленинград, — сказал Алеша.

Витька широко улыбнулся и потер руки. Я и Сашка переглянулись. Конечно, хорошо, что хоть в Ленинград-то мы едем, но мы не спешили радоваться: слишком бодрый голос был у Алеши.

— Что, довольны? — спросил Алеша.

— В какое училище едем? — спросил я.

— Краснознаменное училище имени Склянского. Бывшие Ориенбаумские пулеметные курсы красных командиров.

— Товарищ Переверзев, будем говорить с ребятами напрямую, — сказал военком. Он повернулся к нам, и под его грузным телом заскрипел стул. — Есть разнарядка: три места в Пехотное училище имени Склянского, одно — в Военно-морскую медицинскую академию и персональный вызов Баулину в Военно-морское училище имени Фрунзе.

У меня гулко билось сердце. Удары его отдавались в ушах. Наверное, поэтому я плохо слышал. Я до сих пор плохо слышу, когда волнуюсь. Я напрягал внимание, а в голове была одна мысль: ни во Владивостоке, ни в Севастополе я не буду встречать Инку с цветами. Ни о чем другом я не мог думать. Я видел в окно освещенный солнцем двор, посыпанный песком, и марширующих красноармейцев. Спиной к окну стоял лейтенант и командовал:

— Раз!.. Два!.. Три!.. Раз!.. Два!.. Три!.. — Слово «раз» он произносил громко и отчетливо. Красноармейцы — их было восемь человек — ходили по кругу. Под команду «раз!» они опускали ногу, а под счет два-три — медленно ее поднимали. Я смотрел в окно и думал: ни в Севастополе, ни во Владивостоке я не буду встречать Инку с цветами.

— Нам осталось решить, кто из вас поедет в медицинскую академию, — сказал военком.

— Кригер, ты же хотел поступить в медицинский институт. Это место как будто специально для тебя придумано, — сказал Алеша.

Сашка молчал.

— Изменить ничего нельзя? — спросил я.

— Мотивировка? — спросил военком.

— Мы же выросли у моря, — сказал Витька.

— Мы уже сейчас умеем определять место в любую погоду днем и ночью. А по заливу ходим, как по собственной квартире, — сказал я.

— Существенно, — сказал военком. — Мы тоже об этом говорили. Но таких морских ребят много, а военно-морских училищ всего два: одно строевое, другое инженерное. Контингента для комплектования у них всегда хватало. Еще какие мотивы? Белоснежные кителя, фуражки с крабами, золотые якоря. Отгадал? — под тяжелым лбом пытливо поблескивали глаза военкома. — Отгадал, Белов? — Какое-то мгновение я выдерживал взгляд военкома, а потом отвернулся.

— Я тоже хочу в пехотное училище. Мы же все трое с детства, — сказал Сашка.

— Всю жизнь втроем не проживете, — сказал военком. — Перестройка армии — дело серьезное, и относиться к ней надо серьезно. Могу сказать по своему опыту: не пойдет у вас служба, если на первый план ставить собственные желания.

Алеша убрал со лба волосы.

— Разнарядка давно получена, — сказал он. — Я уговорил военкома послать письмо, чтобы ее изменить. Колесников тоже письмо подписал. Ничего не вышло. Вчера облвоенкомат подтвердил телеграммой прежнюю разнарядку. Так что, профессора, дело конченое. Я сам собирался в военно-политическое училище. Не вышло.

— Завтра в одиннадцать ноль-ноль медкомиссия. Потом зайдете ко мне и приносите новые заявления. Приучайтесь не опаздывать.

После мрачноватой прохладной комнаты день показался особенно ярким и теплым. По существу, ничего неожиданного не произошло. Никто не обещал послать нас в военно-морское училище. Мы сами вообразили, что таких морских ребят, как мы, ни в какое другое училище послать не могут. И все равно мы чувствовали себя так, как будто нас в чем-то обманули. Красноармейцы больше не маршировали. Без гимнастерок, но в сапогах, они прыгали в разножку через козла. Они разбегались от крыльца, и от них пахло кисловатым потом и сапожной мазью. Лейтенант стоял сбоку козла и страховал прыжки. Я осмотрел его: сапоги с непомерно широкими голенищами, в которых ноги торчали как палки, мятая гимнастерка и потное немолодое лицо не произвели на меня впечатления. Лучше было на лейтенанта не смотреть. Чтобы тоже стать лейтенантом, мне еще предстояло три года учиться.

На улице Сашка сказал:

— Я же все время чувствовал: Алеша темнит.

— Он старался. Слышал, письмо посылал, — сказал Витька.

— Дело не в письме. Алеша боялся, что мы не согласимся пойти в пехотное училище, и ничего нам не говорил. Это политическое недоверие, — сказал я.

— Я хотел высказать ему все, что о нем думаю, — сказал Сашка.

— Очень хорошо, что не высказал. Незачем выяснять отношения при посторонних. Мы все ему выскажем наедине, — ответил я.

Мы ушли в порт. Девочки должны были подойти к военкомату, чтобы вместе идти на пляж. Но мы не хотели с ними встречаться: мы боялись сказать им о том, что едем в пехотное училище. Нам надо было сначала как-то самим к этому привыкнуть.

Яхта стояла на козлах. Мы сняли с нее брезент, достали из люка набор инструментов, потом перевернули яхту вверх килем. Мы приготовились работать, чтобы девочки видели, зачем мы сюда пришли.

— Военком, оказывается, умный дядька, — сказал я.

— Тебе от этого легче? — спросил Сашка.

— Конечно, легче. Он тоже пехотный майор.

Мы счищали с бортов циклями старую краску. Сначала мы счищали просто так: надо же было что-то делать, а потом увлеклись.

— Военком правда умный. Все понимает, — сказал Витька.

— Например? — спросил Сашка.

— Женя представляла, как я в белом кителе буду встречать ее после концерта. Это все равно неправильно. Я не только из-за кителя…

Я зачищал левый борт и помалкивал: никогда не думал, что у Жени такое богатое воображение.

— Что скажем девочкам? — спросил я.

— Пока надо сказать, что едем в Ленинград. Алеша действовал правильно, — сказал Сашка.

Витька посмотрел на меня: Сашке он не доверял.

— Так и скажем, — сказал я. — А если спросят, в какое училище? Скажем, в училище имени Склянского. По-моему, они не станут допытываться, что это за училище.

— Сурик крепко держит. Прошпаклюем борта, и можно красить, — сказал Витька.

— И прошпаклюем и покрасим. А вот кто на ней будет ходить? — спросил Сашка. Он хлопнул ладонью, и двойной борт отозвался гулким звоном хорошо выдержанного елового дерева.

— Приготовиться, — сказал я.

По песку, между поваленных набок баркасов, шли Катя и Женя.

— Почему не подождали? — спросила Женя.

— Яхту надо привести в порядок. Она может каждый день понадобиться, — сказал Витька.

— Узнали, куда едете?

Прокурорский тон Жени начинал меня злить.

— Все в порядке, — ответил Витька. — Все трое едем в Ленинград.

— Я так и знала, — сказала Женя. — Надо всегда твердо стоять на своем.

Витька посмотрел на Женю и глупо ухмыльнулся. Я мог поручиться, что наша тайна дольше одного дня не продержится.

— Как здорово! — сказала Катя. — Мы снова будем вместе. Это надо отметить.

— Завтра отметим, — сказал Сашка. — Завтра мы едем в «Поплавок» и спокойненько все отметим.

— Где Инка? — спросил я.

— Она с мамой уехала в Симферополь. Ее отца срочно куда-то вызвали, и они поехали его провожать. Я и Женя были на вокзале, — сказала Катя. — Инка велела передать, чтобы ты не скучал.

Я не только не собирался скучать, у меня просто на душе легче стало. Первый раз я ничего не имел против того, что не увижу вечером Инку. Я сказал, что никуда вечером не пойду. Поработаю еще часа два, а потом пойду домой. Я действительно никуда не пошел и рано лег спать. Если крепко проспать всю ночь, то к утру любая неприятность теряет остроту. Впервые в жизни я почувствовал тяжесть долга, и, чтобы его выполнить, мне приходилось пересиливать себя.

Утром я проснулся с тревожным ощущением перемены в своей судьбе. Все устраивалось, но не так, как мне хотелось. Потом, в армии, мне часто приходилось приносить личные желания в жертву требованиям службы. Это постепенно вошло в привычку. Мне со временем стало нравиться подчинять свою жизнь присяге и долгу: каждый раз при этом я острее чувствовал свою нужность и значительность. Когда через много лет я был уволен из армии и спросил полковника, в чье распоряжение меня отправляют, полковник ответил: в ваше собственное. Ничего страшнее этих слов я не слышал.

Ровно в одиннадцать ноль-ноль мы были на медкомиссии. Чтобы прийти ровно в назначенное время, мы минут пятнадцать стояли за углом военкомата. Вместе с нами комиссию проходили призывники, но мы обошли врачей первыми. Потом мы сидели в кабинете у военкома. Он просматривал медицинские заключения. Самым крупным изъяном, если это можно назвать изъяном, было несоответствие между нашим весом и ростом. Даже Витьке не хватало до нормы шесть килограммов.

— Были бы кости, мясо будет, — сказал военком. Мы вежливо улыбнулись. Военком подвинул к себе наши заявления, но читать их не стал. — Что скажешь, Белов? — спросил он.

— Ничего. Что говорить?

— Поговорить есть о чем. Ребята вы крепкие, утешать вас не надо. А пехоту вы зря обижаете. Понятие «пехота» давно устарело. Пехотный командир — это общевойсковой командир. В бою ему подчиняются все рода войск. Значит, он должен знать эти войска и уметь организовать между ними взаимодействие. Форма одежды тоже не хуже морской. К ней только привыкнуть надо. Чем на мне плохая форма?

— Так вы же майор, — сказал я.

— Форма у майоров и лейтенантов одна.

— Особенно у лейтенанта, который обучал вчера красноармейцев, — сказал я.