Ружицкий склонился над ближайшей картой, что лежала на штабном столе.

— И как там акции Тухачевского? Он все еще мечтает завоевать весь мир?

— Мы с генералом Розвадовским[25] как раз планируем один такой небольшой маневр, который заставит его поломать голову.

— Ээээ… повторение действительности.

— С чего вы взяли? В реале они бы от изумления речь потеряли. Мы пишем историю наново.

Ружицкий кивнул.

— Ну да, я слышал, как ты наяву обсуждал что-то с историком. Тем самым, которому трамвай отрезал ноги.

— Не-е. Маневр выдумал я сам.

— Ну да ладно. Игорем займешься? Мне бы хотелось, чтобы он потихоньку начал привыкать к различным реальностям, перед тем, как толком сотворит собственную.

— Ясное дело. — Игорь при этом хлопнул ровесника по спине. Гиря спросил у него: — Ты кем желаешь командовать? Кавалерия тебя интересует?

— Скорее уж авиация, — неуверенно ответил новичок.

— Тогда забили. Есть тут у меня одна американская эскадра бипланов. — Он дал знак дежурному офицеру. — Бог послал нам выдающегося эксперта по воздушным боям. Доставьте его на аэродром и выделите ему личный самолет.

— Слушаюсь!

— А если я убьюсь? — вырвалось у ошеломленного Игоря.

— Ну что же, будешь мертвым, — пожал Гиря плечами.

Ружицкий остановил его жестом.

— В этом случае ты проснешься. После этого попытайся заснуть еще раз, а я проведу тебя сюда снова. Понятное дело, если ты захочешь. Ведь существует очень много миров, где в течение целого дня стреляют гораздо меньше. Пациентов у меня много.

— Черт, наверно, я предпочел бы танк.

— Тогда придется подождать всего лишь пару десятков лет. Буквально один моментик. Для Гудериана я тоже готовлю чертовски неприятную неожиданность.

Ружицкий предпочел не догадываться, какого рода танк встанет на пути немецкого генерала, и с чем придется сражаться мессерам. Он уже успел познакомиться с придумками Гири, будучи как-то свидетелем сцены, когда Брут взывал к небесам в безграничном изумлении: «А это чего такое?». Бедняга никак не мог вонзить стилет в кевларовый жилет Юлия Цезаря[26].

Когда уже они остались одни (если не считать штабных офицеров), Гиря сразу же сделался серьезным.

— Сюда кто-то пытался вломиться, — буркнул он.

От удивления Ружицкий даже вздрогнул.

— Сюда? В твой сон? Но ведь это же невозможно.

— И я же об этом.

— Погоди, а может это та новенькая девчонка, Оля? Она на многое чего способна.

— Нет, с Олей мы уже договорились в яви. Мы даже уговорились, что она будет командовать обороной Москвы, когда я буду ее захватывать.

Ружицкий наморщил брови. Из кармана мундира он вынул золотой портсигар и какое-то время игрался ним.

— И как это выглядело?

— Ну, ведь здесь не может сниться ничего такого, чего бы я не хотел видеть во сне. — Гиря подал Ружицкому огонь. — Но у меня сложилось такое впечатление, что кто-то очень хотел сюда проникнуть. Что он манипулирует моим телом в яви.

— Что?

— В яви.

— Господи! В каждой палате имеются камеры. Ни у кого нет возможности к тебе даже прикоснуться.

— Пан доктор. Там, наяву, я парализован, так что никакого прикосновения почувствовать не могу. Кто-то желал войти в мой сон, манипулируя моим разумом.

Ружицкий глубоко затянулся. Ему вспомнился вопрос Оли: «А можно ли в ком-то остаться, когда тот проснется». Он выкинул сигарету и инстинктивно застегнул карман мундира.

— Ну ладно. Тогда я отсюда исчезаю, чтобы все хорошенько проверить.

* * *

На Ханке был мундир защитного цвета, лицо разрисовано зелеными полосами. Выглядела она просто прелестно. Оля же надела индейскую корону из перьев, на ее лице тоже была боевая раскраска, в руках она сжимала автомат. Обе радостно лыбились.

— Господи Иисусе! — Похоже, что в его собственном сне глаза Ружицкого вылезли из орбит. — Да что здесь такое происходит?

— Была попытка взлома. Объявлена мобилизация. — Ханка указала пальцем на солдат, укладывающих мешки с песком на побережье яхтенной марины.

— Взлом? В мой сон?! В убежище?!

Оля мотнула головой.

— В рай, — буркнула она. — Попросту Адам договорился с Евой, и они устроили грандиозный камбэк.

Ружицкий налил себе коньяку. Несколько минут он наблюдал за солдатами в порту. Те не были похожи ни на перепуганных, ни на нервничающих. Сверху все это, скорее всего, походило на веселье по причине неожиданных учений. Таа-ак… В рай невозможно вломиться. И все же кто-то предпринял попытку. А то, что он видел, это самая банальная обратная связь. Действия этого неизвестного были восприняты защитными механизмами как попытка нападения. Интересно, какого же? Ружицкий включил телевизор. Горели какие-то дома, где-то на совершенно ином континенте. Понятно. Обычная нарезка из его собственной памяти. Террористы. Самая обычная обратная связь. Правда, совершенно глупая, если учесть, чем занимались солдаты внизу. Он обернулся и глянул на свою театральную армию. Обе девицы вытянулись по стойке смирно, приложив руки к пустым головам.

— Так как, идем воевать? — надменным тоном спросила Оля.

— Ясное дело. Сейчас сварганю какой-нибудь танк.

— Но я же говорю про настоящую войну. Ты же знаешь, кто это делает.

Ружицкий на минуту задумался.

— Тот бандит, которого привела в институт[27] полиция?

Это прозвучало как вопрос. Для обоих было очевидным, кто мог предпринять попытку чего-то столь невозможного, как попытка взлома в его сон. А вот вопрос «зачем?» оставался пока что без ответа. Существовало опасение того, что именно ему, Ружицкому, удастся найти доказательства того, что как раз именно этот тип убил дружков по тюремной камере. Но как? Захватив контроль над их снами? Принуждая к самоубийству? Тогда здесь его ждет разочарование. Ему даже не удалось войти в сон Гири. Но почему тогда парень упоминал о манипуляциях наяву? В его палату по ночам доступ имела лишь медсестра. Заключенный же из собственной палаты выйти не мог, поскольку его стерегла полиция.

* * *

Теперь он жалел, что не расспросил более тщательно. Даже если предположить, что бандит способен войти в сон любого человека, как может это делать он сам и Оля, все равно, ему никаким образом никак нельзя проникнуть в сон медсестры. А все по той простой причине, что никто из персонала на дежурстве никогда не засыпал. Клиника обладала высокими стандартами, ее сотрудники зарабатывали очень прилично. По просьбе Станьчика он сам несколько раз проверял возможность хотя бы вздремнуть. Понятное дело, что проверял это не наяву. Просто-напросто, он входил в сон провинившегося и откровенно заявлял, что последующий подобный прокол закончится увольнением с работы. И Ружицкий был совершенно уверен в том, что все на ночных дежурствах были трезвыми, причем, в обоих значениях этого слова. Он пожал плечами.

— Отправляемся на войну? — еще раз спросила Оля.

— Ты никуда не отправляешься, а Ханка просто не может, поскольку она — существо нереальное.

— Ах, спасибо за напоминание, — послала ему та убийственный взгляд. Похоже, ее достало, потому что затем она прибавила: — А это обязательно, чтобы каждый мужчина вел себя словно кабан в посудной лавке?

— Слон.

— У тебя нет хобота, — потянула она его за нос двумя пальцами.

Ружицкий закурил. Оля отложила свой автомат и подошла поближе.

— Ты не хочешь, чтобы я пошла с тобой на войну?

— Нет.

— Ты же ведь сам говорил: у Кастро был свой Че Гевара, у Христа — святой Петр. У каждого фронтмена имеется свой бэкмен.

— Но ведь я взрослый, и у меня побольше опыта.

— Зато у меня план получше.

Ружицкому не хотелось дискутировать, и он попросту исчез.

* * *

Мир бандита вовсе не был серым и печальным, как поначалу подозревал Ружицкий; совершенно ни в чем не походил он и на вестерн с салунами, продажными девицами и перестрелками на каждом углу. Сон был странный. Цветной, составленный из огромных пространств, осенне-весенний. Какие-то парки, улицы, просторные площади, громадные, казалось бы, вымершие здания. И все это совершенно не было печальным. Но не было и уютным. Ну, вот если более или менее приличные предместья Нью-Йорка внезапно опустошить от всех людей. Или какой-то периферийный город в Калифорнии? Черт его знает. Для Калифорнии было холодновато, для Нью-Йорка — слишком чисто. Асептический пейзаж без единого человека. Ружицкий кружил по пустым улицам, зашел в несколько домов: повсюду одно и то же. Порядок, хотя и не слишком педантичный, спокойствие; легкий ветерок, вздымающий опадающие желтые листья, укладывающиеся в сложные узоры на покрытых цветами кустарниках, заполнявших клумбы. Осень и весна, легкая прохлада — но это, скорее, уже психическое впечатление.

вернуться

25

Генерал Тадеуш Розводовский — начальник штаба у Пилсудского.

вернуться

26

Пан Автор не прав: Из книги Александра Травникова «Школа ножевого боя»: «Легкий бронежилет без металлических вставок тоже не защищает от сильного колющего удара ножом. При попадании в многослойное кевларовое покрытие мягкая (твердость HRS 38–40) пуля с округлым оконечником сминается и останавливается. Боевой нож (твердость HRS 54+) с качественной заточкой острия клинка пробивает/прорезает кевлар и доходит до тела противника, потеряв порядка 50 % энергии удара.» Посетители сайта Freeknife отмечают, что кевлар ножом пробивается (http://freeknife.ru/forum/index.php?showtopic=111). Понятное дело, что у Брута стилет мог быть и не стальным… А может, ему просто не хватило силушки?… — Прим. перевод.

вернуться

27

Похоже, пан Автор в своем рассказе поначалу хотел представить нам некий Институт Сна. Потом все скатилось до частной клиники. Понятное дело, в государственный институт архитектора не устроишь… — Прим. перевод.


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: