И опять стало тихо в комнате. Вскоре они действительно заснули наконец. Это я определил по их

глубокому, ровному дыханию. Заснули крепко и безмятежно, как будто действительно находились дома, под

крылышком у папы и мамы. Да, так вот они тут устроены, эти недавно рожденные и недавно выросшие здесь, в

этой непонятной стране, и никакими силами этого из них теперь не выколотить. Оно вросло в них, составив с

ними одно целое. Их можно было разрубить на куски, но оно останется в кусках. И если куски опять соединить

в целое и спросить это целое: “Ну, как, не пора ли вернуться в свою уютную квартиру в Ленинграде, где папа и

мама тоскуют и ждут, чтобы обласкать, пригреть, взять на попечение?” — то оно, это целое, приподнимется,

опираясь на заново приклеенный локоть, и скажет: “Не забыть бы завтра оросить пустыню Гоби и построить на

Гималаях еще пару дворцов для коммунизма”. Так они теперь тут устроены, и ничем из них этого не

вытравишь.

Но какие-то проблески понимания подлинной сути жизни в них все же намечались. Вот и у Петра тоже в

голове кое-что прояснилось. Добрался наконец и он со своей Людмилой до самого существенного. Значит, не

так уж прост он был, каким казался вначале, когда довольствовался тем, что окунал свое лицо в ее душистые

косы.

А я все еще не добрался. Но близилась и моя победа. Недаром судьба устроила так, что оба мы с ней

одновременно оказались в их южных краях, да еще соединенные железной дорогой, по которой поезд готовился

утром пойти прямо к ней. Правда, он готовился увезти меня еще дальше от моей родной Суоми и от Юсси

Мурто, но до меня ли ему было! Вместо заботы обо мне он опять, как видно, обдумывал что-то совсем другое,

никак не идущее к месту. И подпирая там своей тяжелой спиной угрюмые скалы севера, он говорил Ивану:

“Почти сорок лет. Для середины двадцатого века это немалый срок. Сто прежних лет могли бы уложиться в эти

сорок лет, — так уплотнилось теперь время и ускорился бег событий. И только вы остановились на уровне

былых веков”.

В ответ на это из глубины горячих степей с ветром и пылью вынесло веселый смех Ивана и его слова:

“Ништо! Это кому как покажется. Если смотреть затылком вперед, то и двадцать первый век можно за

пятнадцатый принять”. И опять заговорил Юсси Мурто: “Почти сорок лет владели вы этой землей, называя себя

ее истинным хозяином. В цветущий райский сад можно было превратить ее за это время. А у вас она осталась

такой же, как во времена татар и скифов. Чем же был занят ее истинный хозяин все эти годы?”. И снова в шуме

и свисте ветра выделился голос Ивана: “Ништо! Хватало дел!.. Себя спросите, по чьей вине… Одной рукой в

работе, а другая, как говорится, на рукояти меча… Зато теперь занялись вплотную… и покрепче вашего…” —

“Нет, не занялись. Это у вас временно… чужие люди из далекого города… не спросив хозяина…” — “Да нет

же!.. Не чужие люди… Тот же хозяин… Понимать надо…” — “Понимаю. Но ведь они уйдут?” — “Уйдут”. —

“Куда?” — “Орошать другие степи”. — “Чьи?” — “Свои”. — “А эти?” — “А этим — цвести”. — “Нет, не цвести

им без хозяина”… — “Ништо! Хозяин всегда при них”. “Где? Его не видно”. — “Уметь надо видеть! Уме-е-еть!”

И долго еще в шуме и завывании ветра всплывали их голоса. Но я так и не дождался конца их спора. Сон

подкрался ко мне незаметно и увлек в свое тихое царство.

45

Проснулся я утром довольно рано, и все-таки они уже были на ногах. Людмила успела сварить кофе. А

Петр успел еще раз покопаться в своих чертежах. За завтраком Людмила опять без конца расспрашивала меня о

Ленинграде, не давая Петру вставить вопроса о своих родителях. Все же я догадался сказать, что те живы-

здоровы и шлют им обоим привет.

Людмила и Петр предполагали, что я приехал к ним на несколько дней, чтобы успеть как можно больше

увидеть. Я не пытался их в этом разубеждать. Петр собирался в первый же день показать мне нутро своего

шагающего механизма. С этим намерением он повел меня опять навстречу ветру, несущему пыль, пояснив по

дороге, что пыль эта летит из калмыцких степей. Но когда мы с ним проходили мимо большого склада, обитого

фанерой, нам дорогу преградил пятитонный грузовик. Он стоял поперек нашего пути, не приглушая мотора,

видимо готовый тронуться. Я спросил Петра:

— Куда он пойдет?

Петр ответил:

— К себе обратно, на тракторный. Запчасти сгрузил — что ему тут делать?

— А где это — тракторный?

— Тракторный завод? В городе.

— Это там, где станция?

— Да, только в другом конце.

— Я тоже поеду на тракторный.

— А зачем, Алексей Матвеич?

— А за этим… как его… выводить всю их подноготную на чистую воду.

Он засмеялся. Но я тем временем уже подошел к машине и спросил водителя, сидевшего за рулем:

— Подвезете до города?

Тот нехотя ответил:

— Начальника спросите.

Я обернулся, ища глазами начальника. Подоспевший Петр спросил:

— Так вы это всерьез, Алексей Матвеевич? А я думал — шутите. Почему же так внезапно? Или мы вас

чем-нибудь обидели с Людой?

Я сказал, пожимая ему руку:

— Нет, Петя! Вы с Людой самые хорошие люди на свете, и дай вам бог счастья. Будь у меня такие дети, я

бы гордился ими. Большое вам спасибо за добрый прием. И если вы когда-нибудь приедете в Финляндию, дайте

объявление по финскому радио. Я сразу появлюсь перед вами и буду вам служить, как служил серый волк

Ивану-царевичу в вашей русской сказке.

Он ответил:

— Спасибо, Алексей Матвеич. Будем рады побывать когда-нибудь у вас. Но все же досадно, что вы так

скоропалительно исчезаете. Ведь вы же ничего не успели здесь увидеть.

— Нет, кое-что я увидел. И еще надеюсь увидеть.

— О, так вы, может быть, вернетесь еще к нам, Алексей Матвеич?

— Может быть.

Я сказал это, чтобы как-то смягчить обиду, если она у него зародилась из-за моего внезапного решения от

них уехать. А он принял мои слова за чистую монету и воскликнул:

— Непременно вернитесь, Алексей Матвеич! Ей-богу, не пожалеете! Но смотрите, не слишком там

задерживайтесь, а то можете не застать. Мы народ кочевой.

— Застану. Планета теперь стала маленькая, и я вас везде найду, даже в песках Сахары.

Он усмехнулся, но не слишком весело. А я опять посмотрел вокруг, выискивая начальника. Три молодых

парня вышли из склада, весело переговариваясь. У одного из них в руках были бумаги. Продолжая разговор, он

засунул их в нагрудный карман и направился к машине. Сообразив, что это и есть начальник, я встал на его

пути. Однако он еще несколько раз останавливался и оборачивался к тем двум, заканчивая с ними разговор о

каком-то веселом происшествии в городе. А когда он наконец поравнялся со мной и услыхал мой вопрос, то

ответил тем же веселым тоном:

— Пожалуйста! Забирайтесь в кузов. Сейчас едем.

Я уперся ногой в колесо машины и полез в кузов. Там уже сидел какой-то человек. И с этим человеком

Петр даже успел перекинуться несколькими словами, стоя на другом колесе. К сказанному он добавил:

— Так вы уж насчет пропуска посодействуйте ему, пожалуйста, ладно?

И сидевший в кузове человек ответил:

— Ладно, Петенька. Посодействуем… попытаемся… постараемся… сообразим…

Что-то знакомое почудилось мне в тенористом голосе этого человека, да и в облике его тоже, хотя сидел

он ко мне спиной, пристроившись у кабины на скомканном брезенте. Где-то я уже видел эту гладко обритую

голову, на этот раз коричнево-красную от загара, плотно сидящую на короткой, толстой шее, тоже потемневшей

под южным солнцем. И спину эту широкую, с округлыми плечами, тоже видел не раз в этой же самой линялой

безрукавке. И руки эти толстые, мускулистые, с короткими подвижными пальцами, тоже были мне хорошо