ей, этой русской женщине, которая так меня упрашивала? Надо же было дать ей выполнить вложенное в нее

самим богом назначение.

Сад прилегал к большой деревне. Она открылась глазу во всю свою длину, едва мы перевалили на другую

сторону холма. Деревня спускалась в низину, прилегающую к реке. А река была та самая, на берегу которой

стояла нужная мне пристань. Стоило выйти из этой деревни к реке и пройти вдоль нее до Корнева, чтобы

пристань оказалась на виду. Я спросил женщину:

— Это какая деревня?

Она ответила:

— Это Листвицы. Здесь я работаю свинаркой. Хотите посмотреть, как у нас организовано дело?

Да, я очень хотел посмотреть, как у них организовано дело. Разве не ради этого я притащился сюда, идя

напрямик по склонам холмов, через луговины и овраги? Полтора дня я с нетерпением рвался в эту деревню и

вот наконец дорвался. Ах, как мне не терпелось посмотреть скорее, как у них организовано свинарное дело.

Мы вошли в большую бревенчатую кухню. Главное место в ней занимал приземистый котел особого

устройства, соединенный трубами с другим котлом, поменьше. Женщина объяснила:

— Здесь мы пищу поросятам готовим. Без дров обходимся. С помощью пара все делается. Только

рубильник включить — и через полчаса картошка готова.

По одну сторону от котла за деревянной загородкой лежала гора картофеля, по другую — стоял высокий

бак, открытый сверху. Женщина высыпала в него несколько корзин картофеля и открыла над ним

водопроводный кран. Когда бак наполнился водой, она включила мотор. Внутри бака завертелся какой-то

механизм, ворочая картошку, а из-под бака потекла мутная вода, уносимая жестяным желобом за пределы

кухни. Постепенно эта вода теряла свою мутноватость, и, когда она стала совсем прозрачной, женщина

завернула кран и остановила мотор. Потом она приоткрыла внизу у бака боковую дверцу и, выпустив оттуда в

чистое ведро струю вымытого картофеля, высыпала его в котел. За первым ведром последовало еще несколько

ведер. Наполнив котел картошкой, она залила ее водой из другого крана, прикрыла крышкой и повела меня

дальше, чтобы показать, как у нее организовано дело в других местах. Проходя мимо свинарников, она сказала:

— Жаль, что поросята сейчас на выпасе. Но вы их еще увидите, если побудете у нас. А тут вот

свиноматки находятся и те, что на откорме.

Мы зашли в свинарник и прошли мимо тех, что наращивали на себе сало, сидя в тесных загородках, и

мимо свиноматок. Возле одной из них, размером с корову, копошилось тринадцать поросят. Я сказал:

— Ого!

Довольная тем, что я начал наконец высказывать свое мнение, женщина снова заговорила:

— Здесь два моих бегают.

— Как?

— Два поросенка из этих — мои. У нас премия такая установлена: все поросята сверх одиннадцати идут

свинарке. У меня восемь свиноматок этой породы и десятка полтора всяких иных. За три года семнадцать

поросят в виде премии заработала.

— Ого! Целое стадо.

— И не говорите. Столько хлопот с ними! Пока подкормишь, пока продашь.

— Разве обязательно продавать?

А куда же с ними деваться-то? В семье мы только двух держим. Хватает нам. Могли бы и совсем не

держать. У колхоза в любое время убоину купить можно. Денег нам не хватает — вот в чем беда. Покупать

стали много. Избаловались. Раньше, бывало, на одежду и обувь наскребешь — и ладно. Что купишь, то и носят.

А теперь молодежи-то нашей одежду помодней подавай. Простую не наденут. А там еще и радиолу купи или

велосипед. Мой старший сын уже о мотоцикле мечтает.

— Разве это плохо?

— Я не говорю, что плохо, но мотоцикл-то за деньги продается. А мы деньгами на трудодень много ли

получаем?

— Ах, вот что!

— То-то и оно. Все продуктами. Пока их на деньги переложишь — изведешься вся. У меня вон еще

прошлогоднее зерно в чуркинском амбаре лежит, не все израсходованное. Куда я его дену? В сегодняшнем годе

опять урожай хороший предвидится по всем отраслям. Опять помногу на трудодень придется. А у меня этих

трудодней до шестисот наберется с двумя сынами и дочкой. Опять забота: куда сваливать, где хранить? О том,

чтобы съесть это все, и думать нечего. Значит, опять продавать готовься. Вот и гадай: то ли в торгаши податься,

то ли колхозную честь сберегать.

Такую невеселую историю поведала мне по секрету эта спокойная русоволосая женщина. Но я ничем, к

сожалению, не мог помочь ее страшному горю. Единственное, что я мог сделать, — это сократить

обременяющие ее запасы на размер одного обеда. Такую помощь я готовился оказать ей без промедления, для

чего бодро перебирал ногами, идя рядом с ней по улице большой деревни Листвицы. Женщина так углубилась в

свои горькие думы, что по рассеянности свернула в боковой переулок и вышла за пределы деревни. Похоже

было, что она даже забыла про обед. Озабоченный тем, чтобы вернуть на место ее память, я спросил осторожно:

— Правильно ли мы идем?

Она ответила:

— Да. Мы идем в деревню Веткино. Там я живу.

Так у них тут все построено. Вы идете к пристани и вот уже дошли до реки, на которой эта пристань

расположена. Но вас уводят от реки прочь, и вы опять не попадаете на пристань.

Но ничего. До деревни Веткино оказалось меньше километра. А горячие щи из кислой капусты и

гречневая каша с маслом, вытащенные женщиной из печки, стоили того, чтобы пройти это расстояние. Зато у

меня отпала на этот день забота о еде, и, стало быть, я мог избежать встречи с людьми и без помехи дойти до

пристани.

Сверх того, я знал теперь самое наипоследнее, что только можно было еще узнать об их колхозной

жизни, — это их бедствия с продуктами. Вот в какой тупик, оказывается, предстояло скоро зайти всем их

колхозам. Один я на целом свете случайно узнал про этот потрясающий факт. Мой благородный вид внушил

русской женщине доверие, и она невольно выдала мне эту строго хранимую от всех тайну. Не окажись я на пути

этой бедной русской женщины, перед кем излила бы она свою горькую жалобу? И кроме того, кто помог бы ей

убавить ее запасы на целый обед? Я спросил ее:

— А где же ваши сыновья и дочка?

Она ответила:

— Дома. В Чуркине. Мы там живем.

— А здесь вы у кого?

— А здесь я у Ванюши гощу, у того мальчонки-сиротки, с которым вы в саду разговаривали. Живу тут

временно, чтобы ближе к работе быть, и заодно дом в порядке содержу. Огород возделала, чтобы даром не

гулял. Через два года парнишка в совершеннолетие войдет — и получит свой домик в полной сохранности.

— Ах, вот как!

— Да, так у нас намечено. И сестренка младшенькая с ним будет жить и братишка. У нас война четыре

дома эдак осиротила. Так случилось, что в одной семье уже до войны матери не было. В другой — мать с горя

умерла, получив известие о смерти мужа. А две другие матери сами на войне погибли. Вот мы и объединили

всех, чтобы удобнее было воспитывать, а за их домиками присматриваем по очереди. Да еще приемышей

пятерых взяли из разоренных мест. Для них колхоз три дома выстроит, когда подрастут.

— Ах, вот как!

Я чуть задержался у этой женщины. Я посидел немного просто так на стуле у окна, потом встал,

прошелся по всем трем комнатам этого аккуратного бревенчатого дома и опять посидел немного, пока женщина

мыла у плиты посуду. Все стояло на месте в этом доме, словно бы и не покидал его никто. Столы, кровати,

полка с книгами, бельевой комод и посудный шкаф. И все было прибрано, вымыто, подметено. На окнах висели

чистые занавески, а вдоль широких половиц, отполированных и выбеленных частым мытьем до цвета слоновой

кости, тянулись толстые цветные дорожки. Да, все было здесь готово к тому, чтобы Ванюша и его сестренка с

братишкой сразу и легко включились в жизнь, как только достигнут зрелости” И никакой Арви Сайтури не мог