Молодая расторопная женщина в многоцветном легком платье с яркой шелковой косынкой на русой косе

застилала для видимости свежими простынями постели на обоих этажах. А две другие женщины наполняли

этот дом и все пространство вокруг него запахом вкусного обеда — тоже для видимости.

И, чтобы придать этой видимости какой-то вес, меня даже пригласили пообедать в столовую, где уже

собрались те шестнадцать человек, что прибыли на катере вместе со мной. Ну что ж. Я не стал отказываться,

делая вид, будто не разгадал их наивной хитрости. И нельзя сказать, чтобы холодная заливная рыба и суп из

курицы, приготовленные для видимости, слишком уж сильно отличались от подлинных блюд. А видимость из

жареной баранины с гречневой кашей, дополненная видимостью земляничного киселя, нагрузили мой желудок

так основательно, что я с трудом поднялся по внутренней лестнице на верхнюю веранду, затененную деревьями,

где на столе среди газет и журналов стоял для видимости кувшин с хлебным квасом.

Парторг мой опять куда-то отлучился по делам этого придуманного для видимости хозяйства. Так он был

устроен, что не мог усидеть на месте даже после обеда. Ему непременно надо было сунуть всюду свой крупный

нос. И пока люди, готовые к отъезду домой, сидели на берегу реки в ожидании катера, а парторг вникал в

нужды хозяйства, я сидел на веранде и листал газеты.

И странное дело: листая их местные газеты, я вычитал из них страшные для России вещи. Оказывается, в

некоторых районах той области, где я находился, в хозяйстве крестьян творились крупные неполадки. Трудно

было только понять из газет, чем они вызваны. Где-то на целой сотне гектаров не пропололи вовремя овощи, и

они погибли. Где-то на нескольких сотнях гектаров после нерадивой вспашки взошел плохой хлеб, и какой-то

колхоз по этой причине оставался без урожая. Где-то на многих сотнях гектаров перестаивала на корню трава, и

не предвиделось надежды выкосить ее в молодом состоянии из-за нехватки косилок. А это опять грозило

бескормицей нескольким крупным фермам. В газете так и было сказано: “опять”. Из этого следовало, что

бескормицу они уже испытали в прошлом году. Где-то с опозданием посадили картошку, упустив теплое,

влажное время весны, и теперь тоже не надеялись на урожай.

Я не знал, что и думать. Случись все это не в России, а в какой-нибудь иной европейской стране, она

давно ударилась бы в панику перед угрозой голода. Но здесь никто и ухом не вел. Я взглянул украдкой на

бородатого человека в расстегнутой голубой рубахе, сидевшего напротив меня в плетеном кресле. Он тоже

перебирал газеты и тоже, наверно, вычитывал из них про все эти случаи, какие совершались на их полях. И,

конечно, он тоже мог предвидеть, какая страшная беда собиралась к ним нагрянуть зимой, но никакого

беспокойства на его широком добродушном лице я не заметил. Наоборот, оно было полно довольства и покоя,

вызванного сытным обедом и приездом сюда на отдых.

Я покосился на двух других мужчин, таких же солидных по возрасту. Они только что отложили газеты в

сторону. Но отложили не потому, что устрашились вычитанных из них ужасов, а потому, что пожелали присесть

за отдельный столик и сразиться в шахматы. Я взглянул на трех женщин, листавших за столом журналы, и на их

лицах гоже не заметил признаков озабоченности. Они говорили между собой о своих женских делах, о

сыновьях и дочерях, женатых и неженатых, замужних и незамужних, о будущих свадьбах, о новых платьях и

новых обычаях, но ни слова о предстоящем в России голодном бедствии.

Как надо было это понимать? Может быть, я ошибся? Я перебрал еще несколько газет с разными

названиями и за разные числа. И почти в каждой из них упоминался какой-нибудь промах, за которым влеклись

огромные потери и хлебов, и трав, и молока, и мяса. Нет, я не ошибался.

Но если такое творилось у них в одной области, то оно могло твориться и в другой и в третьей. Убедиться

в этом было, конечно, нетрудно. Стоило перебраться в другую область и полистать в тамошних крестьянских

домах отдыха тамошние газеты. А если такое творилось в другой и в третьей области, то оно могло твориться и

по всей России. И по всей России об этом легко можно было вычитать из газет в их крестьянских домах отдыха.

Вся их Россия находилась на пороге голодной гибели, а они заботились о своем отдыхе. От каких же дел

собирались они отдыхать, если и без того им предстояло зимой лежать в холодной могильной неподвижности?

Так раскрылась передо мной истинная картина жизни русских, и ты, Юсси, подивился бы той

проницательности, какую я тут проявил. Мог ли я после этого поверить в какой-то там их непонятный дом,

выстроенный будто бы для отдыха русских крестьян? Нет, не мог я в него поверить, потому что такого на свете

не бывает. Верно, Юсси? Не видел я у них такого дома, не входил в него и не обедал в нем. А вот в эти разные

странные случаи на их полях я верил, потому что они относились к чему-то плохому и неприглядному.

Так уж повелось, что у таких людей, как Арви Сайтури, к имени России стало прилагаться только плохое.

Хорошее с ее именем у них не увязывалось. Так что не я первый установил это, и не мне было от этого

отклоняться.

32

Когда мы возвращались на катере обратно в колхоз, я сказал парторгу:

— Скоро вам придется заколотить этот дом или продать, а самим переселиться куда-нибудь в соседнюю

страну.

Он спросил удивленно:

— Это почему бы так?

Я пояснил:

— А потому, что питаться вам зимой будет нечем в России. Земля не любит, когда с ней неласковы, и

наказывает за это. Конечно, я понимаю, трудно будет разместить всю Россию в других странах. Легче было бы

ей самой вобрать в себя все другие страны. Но придется на этот раз другим странам принять на себя о ней

заботу. Иначе вам конец.

И я перебрал коротко несколько самых обидных для земли случаев, о которых вычитал из их газет.

Однако в ответ на это они только рассмеялись, все восемнадцать человек, мужчины и женщины, заполнявшие

катер. А когда смех улегся, парторг сказал мне:

— Вот вы, Алексей Матвеич, уже немало прошли по нашим деревням. Встретили вы где-нибудь

признаки голода?

Я попробовал что-нибудь такое припомнить, но вынужден был ответить:

— Нет, не встретил.

Он сказал:

— Вот видите. А ведь и в прошлом году газеты писали о таких же недостатках в нашем сельском

хозяйстве и в позапрошлом. Однако с голоду мы нынче не умираем вроде? Как вы думаете?

— Нет, пожалуй…

— И еще будем писать не один год, пока не научим нерадивых людей относиться к своему делу

сознательно. Но сколько-нибудь заметно поколебать наш общий уровень жизни эти недостатки все равно уже не

в силах. Понимаете? Сейчас экономика наша настолько окрепла, что случись неурожай в целой области или в

целом крае, так и то там люди нужды особой не испытают, потому что помощь из других мест получат. А иная

наша область или край — это, по вашим-ти масштабам, несколько стран, вместе взятых. Не так?

И тут все сидевшие в катере мужчины и женщины, налитые солнцем и сытостью после двухнедельного

пребывания в доме отдыха, подтвердили слова своего парторга, вспомнив разные случаи неурожаев то в одной

области, то в другой, где, несмотря на это, люди имели и хлеб, и семена, и мясо. Парторг добавил к сказанному

ими:

— А закрывать дом отдыха зачем же? Не для того мы его открывали, чтобы закрыть. Подождем,

посмотрим, как он привьется. Может, мы ошиблись и не с того конца взялись улучшать быт колхозника. Но

проверим и определим. За нас это никто не сделает. А решит сама жизнь.

Одна из женщин сказала:

— Да уж решила, Василь Мироныч. Чего уж там скромничать перед заезжим-ти гостем. Хороший дом.