самих людях.

— Я не заметил недостатков.

Это я сказал, все еще помня свое место у них, так радушно меня принявших. Тогда поднялся с места тот,

кого парторг назвал секретарем райкома. Он оказался таким же рослым, как парторг, и на вид скорее моложе,

чем старше. У парторга лицо было худощавое, обветренное, темное, и крупный нос облупился от солнца. А у

секретаря райкома загар едва наметился на легком румянце щек, и все лицо было гладкое, без единой

морщинки. Может быть, он и не был старше парторга, только держал себя солиднее, потому что занимал где-то

там, в райкоме, повыше должность.

Я уже читал у них кое-что про секретарей райкомов и в книгах, и в газетах, и в журналах. По их книгам

выходило, что это были умные и справедливые люди, умеющие при необходимости быстро и решительно

искоренить зло там, где оно проявилось. Иногда, правда, он представлялся в их романах плохим человеком. Но

это были очень редкие случаи. И во всех таких случаях с ним не менее решительно разделывался тогда

секретарь обкома.

Обком — это, иначе говоря, областной комитет, а райком — это районный комитет. В них работают

партийные люди. С ними всегда соседствуют областной Совет и районный Совет. В них не обязательно

партийные люди. Но в них те, кто представляет собой Советскую власть. Моя женщина тоже представляла

собой Советскую власть. Она была депутатом областного Совета. Ей подчинялся районный Совет, а районному

— сельский. Это я уже знал. А вот кому подчинялся колхоз — этого я еще не установил.

В колхозе хозяином был председатель. Так мне до этой поры казалось. Он мог довести колхоз до такого

состояния, когда все поля в нем зарастают бурьяном и кустарником. Он же мог привести колхоз к достатку и

даже завести в нем дом отдыха. Почему один председатель разорял свой колхоз, а другой укреплял его — это

для меня оставалось тайной. Знал я только одно: председатель был хозяином колхоза. Но вот я видел

председателя, который сказал: “Назначайте вместо меня другого”. Значит, была и над ним чья-то власть. Но чья?

Он сказал: “Меня избрали”, но не добавил к этому: “Избирайте вместо меня другого”. Нет, он сказал:

“Назначайте”. Выходит, что одни могли его избрать, а другие — назначить. Отсюда следовало, что над

председателем колхоза было по крайней мере два начальства. Но нуждается ли крестьянин в начальстве над

собой? Разве не знает он сам, что и как выращивать на своей земле? Нуждается он только в том, чтобы ему не

мешали. И без того есть над ним постоянный и неизбежный начальник — это тот, кто скупает его продукт.

34

Секретарь райкома не сразу со мной заговорил. Он сперва обдумал свои слова. Ему нельзя было не

обдумать. Романы, повести, кинофильмы и пьесы сделали из него здесь, в России, человека, изрекающего

только умные и серьезные вещи. Он знал это и потому не хотел показаться отклонением от нормы. В другом

случае он, может быть, вел бы себя иначе. По молодости лет и избытку здоровья ему шло скорее быть веселым,

подвижным, беспечным. И, может быть, в кругу своих близких он таким и был, смеясь, прыгая и валяя дурака.

Но здесь на него выжидательно нацелились двести пар глаз, и это не давало ему права ронять свое достоинство

перед заезжим-ти гостем. Поэтому он обдумал предварительно свои слова, а обдумав, обратился ко мне,

стараясь говорить размеренно и внятно, чтобы я понял:

— Ну, хорошо. Допустим, что вам все понравилось. Допустим. В таком случае вы вот что нам

расскажите. Расскажите вы нам, что стали бы вы делать, если бы эта земля вдруг стала вашей. Я понимаю, что

допускать это нелепо. Но мы все же допустим. Наступил какой-то фантастический день — и вот эта земля стала

вашей собственностью. Что вы стали бы на ней делать?

К такому вопросу требовались уточнения, и я спросил:

— Какая земля?

Он повел рукой вокруг:

— Хотя бы вот эта — бывшая корневская.

— А что в нее входило, в бывшую корневскую?

— Что входило? А вот смотрите. В этом направлении — все до реки. В том — сама деревня и все, что за

ней, до кривулинской ветряной мельницы. Туда — до того двойного отдаленного холма. А здесь — до

футбольного поля включительно. Обширные угодья, не правда ли? Так вот, как бы вы ими распорядились?

Тут опять надо было кое-что уточнить, и я спросил:

— Кто — мы?

Он пояснил:

— Вы — финны, разумеется.

— Какие финны?

— Ну, допустим, те, с которыми вы жили.

— С которыми я жил в одной деревне?

— Да.

— В Кивилааксо?

— Как вы сказали?

— Кивилааксо. Так называется наша деревня.

— А-а. Ну, ну… Вот и расскажите, что стали бы делать жители деревни Кивилааксо, получив эти угодья.

— Все пятеро?

— Ах, вас всего пятеро было в деревне?

— Нет, я был шестой, но я не имел земли.

— Вот и прекрасно. А здесь вы ее получили. Какую бы часть из всего этого вы пожелали бы себе

выбрать?

Я посмотрел вокруг. А вокруг было далеко видно с этого бугра. Конечно, я пожелал бы выбрать все, что

простиралось перед моими глазами по обе стороны реки до самого горизонта, залитое сверканием солнца. Но

надо было помнить о других. И, вспомнив, я сказал:

Трудно так сразу сообразить. Вот эту часть с родником и весь тот солнечный скат с пшеницей взял бы,

конечно, Арви Сайтури. Кусок низины у реки он тоже взял бы себе, и ту лощину, где футбольное поле, — тоже,

потому что стадо у него большое. Те два холма с рожью он тоже никому бы не уступил, а на этом бугре, где

была церковь, построил бы себе дом. Он любит высоко селиться. С высоты ему удобнее высмотреть, где и что

можно еще прибавить к своей земле.

— А кто такой этот Арви Сайтури?

— Это наш самый крепкий крестьянин.

— Зачем же ему, крепкому крестьянину, давать первому право выбора? Вы не давайте.

— Не давать? Ему? Арви Сайтури? Как же ему не дать? Он сам возьмет, если не дать.

— Хм… И все-таки не давайте. Вы по жребию распределите: кому что выпадет.

— По жребию? Все равно, и по жребию ему выпадет именно этот бугор и вся та земля, потому что такой

он человек…

— Ничего. Допустим, что не выпадет. Допустим, что по жребию это достанется тому, кто победнее. Есть

у вас в деревне бедняки?

— Есть. Ахти Ванхатакки.

— Как вы сказали?

— Ахти Ванхатакки. Это у нас одинокий старик. У него полтора гектара.

— Вот и хорошо. Пусть это достанется ему.

— Нет. Ему одному это будет много. Семейные должны получить больше. И мы поделили бы так, чтобы

каждому досталось в меру луговой низины, лощины с лесом и пашни.

— Так, так. Значит, поделили бы? Очень хорошо. А потом что?

Говоря это, секретарь райкома многозначительно обвел взглядом всех сидящих перед ним, как бы

приглашая их к вниманию. Те и без того внимательно слушали наш разговор, поворачивая лица то к нему, то ко

мне. И, продолжая этот разговор, я ответил:

— А потом перегородили бы землю заборами, чтобы скот одного хозяина не ходил на участок другого.

— Перегородили бы заборами? Очень хорошо. А потом?

И говоря это, секретарь все лукавее обводил взглядом слушателей. Я ответил, пожав плечами:

— А потом стали бы жить.

— Стали бы жить? Великолепно. Каждый за своим забором?

— Да. А как же? За чужой забор нехорошо забираться.

Он совсем развеселился, оглядывая лица слушателей. И среди них тоже, судя по блеску зубов, появилось

много улыбок. Секретарь помолчал, довольный этим. Вид у него был такой, будто он заранее предвидел, что

наш разговор повернется к чему-то забавному. Но я не собирался давать им к тому повод. Я сказал:

— Жить мы, конечно, стали бы намного лучше, чем живете вы.

Он удивился.

— Вот как!

— Да. У нас эта земля давала бы хлеба вдвое больше, чем у вас.