финна. И даже небо над Волгой держал он в чистоте, прощупывая там вдоль и поперек до самых звезд ночную

темноту и тучи. И не было мне никакого спасения на этот раз.

Только Юсси Мурто сумел бы, может быть, вырвать меня из этого капкана. Но где был Юсси Мурто?

Далеко он был. И, возвышаясь где-то там, среди холодных туманов севера, он все думал о чем-то, угрюмо глядя

на Ивана. О чем он так упорно думал последнее время, немногословный голубоглазый Юсси? И, думая о чем-то

своем, он готовился, кажется, что-то сказать Ивану, смотревшему на него с любопытством сквозь мрак и тучи из

своих русских просторов. И он действительно сказал ему после долгого раздумья: “Нет, все не так у вас идет,

как надо. Вы сбились. В делах жизни целого народа надо исходить из здравых понятий. А вы исходите из

настроения. Это ставит вас вне общего потока. Жизнь обтекает вас и уходит вперед. А вы, стоя на месте и

размахивая руками, думаете, что это движение создаете вы. Нет, не вы. Совсем другие силы толкают жизнь”.

Так сказал Юсси Мурто, все еще угрюмо думая о чем-то и выдавливая из своего молчаливого рта по

одному слову в минуту. А Иван, выслушав его, беззаботно тряхнул головой и ответил: “Ништо! Кому судить об

этом? Не тому, кто сам позади на целую эпоху. История будет судить. А ее суд самый верный и справедливый”.

На это Юсси сказал: “Да, именно история. И она отметит, что вы потратили почти сорок лет на то, что

естественным способом смогли бы создать за десять лет”. И опять ему ответил Иван: “Ништо! Ваш

естественный способ держал Россию на целые столетия позади Европы. И, только устранив этот способ, мы

вырвались на первое место”. Но Юсси сказал: “Нет, это не первое место. Вам, конечно, хотелось бы, чтобы оно

было первое, но история поставит вас очень далеко от первого места”. В ответ на это по темному небу

некоторое время раскатывался громоподобный смех Ивана, колебля облака и звезды. Потом прозвучали его

слова: “Много вы понимаете в истории”. И тут же последовал ответ Юсси: “Много. Потому что я продукт

истории. А вы на какое-то время выпали из нее. У вас все не так. Законами истории установлено, что война,

кроме бедствия, приносит пользу. Она толкает вперед развитие хозяйства страны. Но это касается нормальной

страны, а не вашей. Вы вне этих законов. Вот и сейчас, например. Война кончилась десять лет назад, а по вашей

Волге ползет плоское судно на колесах, построенное еще в царское время. И ползет оно не прямо, а виляя туда-

сюда между мелями и перекатами, которые сохранились у вас еще со времен Степана Разина. Где оно тут, ваше

первое место?”. И на это тоже не замедлил последовать ответ Ивана: “А вы поближе сюда подойдите! Поближе

к нам и делам нашим! Тогда, быть может, заметите не только мели и перекаты, но и многое другое, достойное

вашего высокого внимания”. И опять задумался придирчивый Юсси, изобретая новые упреки. Но я уже не

услыхал их, уйдя в глубокий сон.

39

Утром пароход остановился у какого-то города, и народ повалил на пристань. Ушли на берег почти все

пассажиры. Ушла и Варвара со своей компанией. Как видно, остановка предполагалась длительная. Мог и я

выйти, конечно. Почему бы нет? Я тоже охотно прогулялся бы по незнакомому русскому городу и, кстати,

выяснил бы, как тут обстояли дела с железной дорогой. Именно железная дорога стоила того, чтобы затруднить

себя такой прогулкой. И если она тут имелась, то я быстро сообразил бы, как мне с ней поступить.

Рассудив так, я направился в носовой салон, чтобы вернуть девушке книги по русской истории. Но ее там

не оказалось. А пока я поджидал ее, сидя на диване, в салон вошел тот самый Иван. При виде меня он злорадно

ухмыльнулся, показав полный рот стальных зубов, и сказал:

— Привет!

Я кивнул и тут же сделал вид, что занят чтением книги. Однако его это не смутило. Пройдя вперед, он

сел на тот же самый диван, почти рядом со мной. Я выждал немного, готовый немедленно броситься к двери,

если понадобится. Он молчал. Думая, что и он занят чтением, и поднял голову и осторожно покосился в его

сторону. Нет, он не читал. Он сидел на диване, полуобернувшись ко мне, и внимательно меня рассматривал.

Встретив мой взгляд, он спросил:

— Вы тоже оттуда?

И указал большим пальцем через свое плечо. А за его плечом был север. Да, я был с севера, если он это

имел в виду. И, не имея причины этого скрывать, я кивнул. Он сказал удовлетворенно:

— Я так и подумал.

Это требовало объяснения, и я спросил:

— Почему так и подумали?

Он пояснил:

— О-о, наш брат крученый-мученый сразу бросается в глаза. Его нельзя не приметить. Он все время как

на иголках. По малейшему поводу вздрагивает. Разве не так?

И он улыбнулся, опять блеснув стальными зубами. Эти зубы не украшали его улыбки. Да и сама улыбка

как-то не вязалась с его тонкими, сухими губами, темной, обветренной кожей лица и впалостью щек. И, видя,

что он ждет от меня ответа, я сказал:

— Я не совсем понимаю… простите…

Однако он возразил с недоверием:

— Да ладно вам прикидываться! Теперь-то уж бояться нечего! Все окончательно позади.

— Что позади?

— Все.

Я опять, конечно, не понял его, но промолчал, выжидая, чтобы он высказался определеннее. А он

продолжал:

— И будем надеяться, что это больше не повторится. Хватит. Наломали дров. От нас самих зависит не

допустить этого впредь.

— Чего не допустить?

Он помолчал немного в ответ на мой вопрос и потом сказал:

— Не понимаю, что заставляет вас разыгрывать из себя этакого простачка. Как будто вы с другой

планеты. Кстати, вы откуда сами-то?

— Из Финляндии.

— То есть из Карело-Финской республики? Это я уже по вашему акценту определил.

— Нет, я из той Финляндии, которая с вами воевала.

— А-а! Так вы, что же, переселились к нам?

— Нет, не переселился. Через два месяца еду обратно.

— Ах, вот как…

Он опять задумался и на этот раз уже не улыбался. А спустя минуту он встал, готовясь выйти из салона.

Я спросил его:

— Вот вы сказали: “Наломали дров”. Каких дров?

Он ответил, не глядя на меня, и губы его при этом стали совсем тонкими и белыми, едва двигаясь перед

вставными зубами:

— А это, знаете, наши внутренние заботы. Семейные, так сказать. И мы в них как-нибудь сами

разберемся.

Сказав это, он вышел. А я еще посидел немного в ожидании девушки, но, не дождавшись ее, тоже ушел в

свою каюту читать историю России.

Я читал ее до обеда и потом от обеда до ужина. Судно продолжало идти вниз по Волге. Оно стояло у той

или иной пристани, сколько ему было нужно, и опять неторопливо шло дальше, поворачиваясь на своем пути то

вправо, то влево, как этого требовали установленные на воде вехи.

Когда над палубой опять зажглись вечерние огни, я увидел стоявшего у борта Ивана. Но он уже не

старался подойти ко мне. Подошел к нему я сам. А подойдя, спросил:

— Скажите, пожалуйста, не откажите в углубленности. Вот вы сказали тогда насчет дров. Почему вы их

ломали, а не пилили и не кололи?

Он взглянул на меня такими глазами, как будто впервые увидел. Не знаю, что он готовился мне ответить,

потому что в этот момент кто-то вскричал:

— Вот она, Куйбышевская!

И люди, заполнявшие палубу, стеснились у борта, вглядываясь в правый берег реки, очень высокий в

этом месте. Его, верхняя волнистая кромка четко обозначалась на западном небосклоне, еще не успевшем

угаснуть. А внизу, у самой воды, рассыпались в разных направлениях яркие огни. Они то соединялись в

ослепительные сгустки, то разбегались цепью. От этих огней к середине реки тянулся высокий темный вал. Ему

навстречу от левого низкого берега, тоже залитого огнями, тянулся такой же вал. Где-то на середине реки им