— А где вам будет не страшно меня поселить, простите в любезности, пожалуйста?

Они удивились:

— А почему мы вас должны страшиться?

— А потому, что я могу где-нибудь подсмотреть, как вы готовите миру войну.

— Вот как! Войну готовим? Откуда у вас такая поразительная осведомленность?

— На это есть газеты и радио.

— А сами-то вы какого мнения?

— А сам я лучше посмотрю сперва, а потом вам скажу, если позволите, извините за доброту, пожалуйста,

будьте в одолжении.

О, я знал, как с ними разговаривать! И надо полагать, что именно эти мои ловкие ответы с такими

вежливыми добавлениями заставили их в конце концов сказать мне такое:

— Ладно. Мы попробуем оставить вас пока в Ленинграде. Как вы на это смотрите?

Как я на это смотрел? Никак не смотрел. Смотреть я собирался потом. Но я спросил:

— А тут столярная работа для меня найдется?

— Найдется. Только ставим вам одно непременное условие: внимательно высматривайте наши

“приготовления к войне”. Подмечайте все, что выдает наше намерение “навязать” миру войну. Принимаете

такое условие?

Почему мне было не принять? Конечно, я принял такое условие. Его не так уж трудно было выполнить в

стране, которая только тем и занималась, что готовила завоевание всех других стран, о чем я слыхал не раз от

премудрого Юсси Мурто. Правда, меня немного смущала такая их готовность показывать постороннему глазу

то, что следовало скрывать. Но тем хуже было для них, а не для меня. Не мне предстояло краснеть за все то

неприглядное, что я мог у них подсмотреть, если оно действительно имелось. Меня заботило другое: как бы

побыстрее все у них посмотреть и вернуться в Суоми хотя бы в том же месяце.

39

Но я не вернулся в том же месяце. Не вернулся я и в следующем. И даже тем летом я в Суоми не

вернулся. Какое там! Оно пролетело так быстро, что я не успел его заметить. И весь выделенный мне год

пролетел с той же быстротой. И только сейчас я пытаюсь восстановить его в памяти, идя по их Невскому

проспекту, полному воды и свежести после грозы.

Какая была дана мне задача теми, кто разрешил мне, в согласии с финским представителем, прожить год

в России? Задача была такая: узнать поближе народ, с которым предстоит сдружиться финскому народу. Как я

выполнил ее? Никак не выполнил. Не туда я смотрел, куда надо. Вот в чем была моя беда.

И думал я тоже совсем не о том, о чем следовало думать. Я думал все время, как бы не натолкнуться на

того Ивана, перед глазами которого когда-то убили его жену и ребенка при содействии финна по имени Арви

Сайтури. И еще меня заботило, как бы не встретиться с кем-нибудь из тех, кто побывал во время войны в наших

лагерях. Вот о чем я думал у них все время.

Но судьба словно нарочно постаралась устроить именно так, чтобы первым человеком на моем пути к

работе в их городе Ленинграде оказался как раз тот самый Иван. Мог ли я это предвидеть? И когда он

посмотрел на меня, грозно сдвинув свои мохнатые брови, мне вдруг почему-то очень захотелось вернуться

скорей обратно в мою благословенную Кивилааксо, какие бы суровые испытания меня там ни ждали.

Да, это был он. Я сразу его узнал, помня рассказ Арви Сайтури. И глаза были такого же цвета — серые с

голубым, и рост подходящий, и плечи и руки соответственные. Да, именно такие руки могли сдавить горло

врага, ударить его о ствол дерева и выбить из него дух. И звали его Иван Петрович Иванов.

Он был главным в той бригаде, которая восстанавливала поврежденный немецкими бомбами дом в

Коротком переулке. К нему меня и направили из отдела кадров строительного треста, куда я попал после

разговора в их Министерстве внутренних дел.

Но я сделал вид, что не замечаю в его глазах угрозы, хотя сам на всякий случай покосился вправо и влево,

выискивая какой-нибудь предмет, пригодный для защиты. А угроза в его глазах появилась после того, как он

прочел бумажку, выданную мне в министерстве. Вычитав из нее все, что меня касалось, он вернул ее мне, а я

покрепче напружинил ноги, чтобы не свалиться от его удара. Но вместо удара он вдруг сказал спокойным

басистым голосом:

— А-а, знаю. Мне уже звонили. Вы тот самый переселенец под вопросом, а скорее всего — временный

гость и, так сказать, первая ласточка в наших предстоящих дружественных обменах специалистами и

студентами. Так или не так? Ну, милости просим. Решили с нас начать?

— Что начать?

— Знакомство с жизнью советских людей. И правильно сделали. На строительстве всегда много

интересного понаблюдать можно.

Но я все еще готовился принять от него удар и потому плохо его понимал. И мысли мои не переставали

крутиться где-то в пределах Кивилааксо, куда меня вдруг неудержимо потянуло, несмотря на перенесенные там

невзгоды. И почему-то вместе с этими мыслями вспыхнуло в моей голове воспоминание о Майе Линтунен,

которой так не повезло в жизни с мужьями. Ее круглое лицо в окружении белокурых волос появилось перед

моими глазами как живое, и я не мог понять, с чего это оно мне вдруг привиделось. Щеки ее зарумянились от

усердного мытья пола, а голубые глаза взглянули на меня с надеждой и вопросом.

Да, непонятно, с чего это она мне вдруг припомнилась, полногрудая работящая Майя. Но и без того я уже

раздумал оставаться у русских надолго. И я приготовился сказать этому страшному Ивану такое, что заставило

бы его немедленно пожелать отмахнуться от меня и отпустить па все четыре стороны. Видя, что он раздумал

меня убить, я сказал ему;

— Мне хотелось бы устроиться на постоянную работу, без перерыва. На все время чтобы.

О, я знал, что ему сказать! Я хорошо усвоил из опыта собственной жизни, что нет на свете человека,

который мог бы такую вещь твердо обещать. И, ожидая отказа, я заранее приготовился сказать ему с невеселым

видом, разводя руками: “Ну что ж. Раз нет постоянной работы, не стоит и приниматься”. И после этого мне

оставалось бы только пойти в их Министерство внутренних дел и попросить, чтобы дней через пять они

переправили меня обратно в Суоми.

Но Иван ответил:

— Пожалуйста. Хоть на всю жизнь. Когда желаете приступить?

Вот что он мне ответил. Однако я еще раз попробовал выкрутиться и сказал:

— Могу хоть сейчас, если позволите, будьте признательны.

Я думал, что припер его этими словами к стене и что теперь он сразу же примется откладывать сроки…

Но он сказал:

— Пожалуйста. Приступайте.

Я спросил, уже теряя всякую надежду:

— И это будет постоянная работа?

Он ответил:

— Да.

— Хоть на всю жизнь?

— Хоть на всю жизнь.

Что мне еще оставалось делать? Я спросил:

— А инструменты?

— Найдутся.

— Ну хорошо. Я завтра приду к вам с утра.

— Пожалуйста.

Нет, это был, как видно, не тот Иван. Он выглядел слишком пожилым для того Ивана. И смотрел он на

меня совсем не грозно. Это мне показалось. Просто брови у него так сходились от внимательности. Они были у

него не то чтобы слишком густые, но какие-то растопорщенные: одна часть их белесых волосков загибалась

вверх, а другая — вниз. И когда они сближались между собой, нависая над его глазами, то нижние заслоняли

зрачки. Получалось так, будто зрачки нарочно притаились позади этой завесы из жестких светлых волосков,

поглядывая оттуда на меня с недобрым намерением. Но на самом деле никаких недобрых намерений в них не

таилось. В них таился только серо-голубой цвет, наполненный живым блеском и внимательностью.

Нет, это был не тот Иван, конечно. Он был гораздо старше того Ивана. К его русым волосам уже

примешалось много седых, которые превратили их общий цвет в светло-серый. Из такой же серой смеси

состояли его усы. А главное — он никогда не бывал в Карелии и войну провел где-то на Западном фронте. Нет,