Газеты в те дни призывали не оставлять в лесу ни одной ягоды, ни одного гриба, и я решил последовать их

призыву. Но в лесу за озером ко мне подошла незнакомая госпожа с большой собакой и сказала, чтобы я

убирался из ее леса, где все ягоды принадлежат ей. Я пробовал ей доказать, что ягоды все равно зря осыплются

и пропадут. Их так много, что даже рота солдат не смогла бы их обобрать в таком огромном лесу за целое лето.

Но она ответила, что это меня не касается, и позвала своего слугу, старика с ружьем, который и проводил меня

обратно до лодки.

Я съездил в Туммалахти, где вдоволь наслушался от Каарины воспоминаний о той страшной переделке, в

которой побывал Арви Сайтури. Он после того уже не так часто упоминал о русских лесах и черноземе. А когда

русские устроили гитлеровцам Сталинград, он стал гадать, удовлетворятся ли они границами сорокового года

или будут брать всю Финляндию. Теперь он собирается уйти из отряда ветеранов по нездоровью и вернуться к

своему хозяйству.

Рассказала она также про разные другие случаи, где финские и немецкие фашисты резались не только с

русскими, но и друг с другом. Резались из-за девушек и жен. Такое произошло в Саммалвуори и даже в

Туммалахти, где на несколько дней останавливались два гитлеровских взвода. Майя Линтунен перебралась в те

дни к Илмари и Каарине вместе с девочками, предоставив гитлеровцам весь свой дом. А жены Эйно — Рейно

попали в такое трудное положение, что послали мужьям на фронт срочную телеграмму. Те находились где-то

далеко под Лодейным Полем. Но, несмотря на это, они примчались на зов своих подруг, как дикие звери,

прихватив с собой автоматы. Правда, на это у них ушло несколько дней. А к их приезду немецкая полурота

успела сняться с места. Но они догнали ее верхами и обстреляли из автоматов, убив и ранив несколько человек,

а потом скрылись в лесу. С тех пор они на фронт уже не возвращались и бродили по окрестным лесам, не

упуская из виду своих верных жен.

А я вернулся на фронт. У меня не было такой верной жены. И еще год провел я в окопах, не получая

писем и не пытаясь писать сам. Когда к нам приезжали лотты, я с надеждой вглядывался в их лица, ожидая

увидеть среди них свою Айли. Но это была слишком призрачная надежда. Айли нашла себе совсем другой род

занятий. Лотты поили нас горячим, ячменным кофе, продавали нам сигареты, газеты, журналы и снова уезжали

на своей двуколке в прифронтовой тыл. А мы принимались читать газеты, в которых главные места были

заняты сообщениями ставки Гитлера.

Его дела на фронте не выглядели блестящими, но он продолжал кричать о своих победах. Как говорится:

“Ешь солому, но форсу не теряй”. Уже не возвещала больше наша газета “Хельсингин саномат” о том, что

гитлеровский военный флаг развевается над вершиной русского Эльбруса. Далеко им было теперь до Эльбруса.

Но их сообщения все-таки гласили, что они повсюду продолжают брать верх. Пусть они были отброшены

русскими от Волги к Днепру, зато они сбивали у них сотни самолетов за день и уничтожали сотни танков и

орудий. А русское войско они уничтожили полностью еще до своего подхода к Сталинграду и теперь пятились

назад не от русского войска, а просто потому, что пожелали выровнять линию фронта. И если при этом они

отдали обратно русским территорию, равную нескольким европейским государствам, то что за беда? У них еще

оставалось довольно места, по которому можно было пятиться обратно к Берлину. Зато они очень храбро

обстреливали Ленинград. Зато они утопили за один только год на разных морях более миллиона тонн грузов,

перевозимых мирными торговыми судами.

У нас дело обстояло не так весело, как у нашего доблестного союзника. Мы сидели в окопах и не знали,

когда придет наша очередь пятиться. Это было еще хуже: сидеть и не знать, сидеть и не сметь никуда уйти даже

в то время, когда твоя жена развлекается с эсесовскими офицерами. А в том, что пятиться нам все-таки

придется, уже мало кто сомневался. Пример Гитлера был слишком убедительный.

И вот я перелистывал в землянке газеты и журналы, пытаясь найти в них намек на время нашего

предстоящего отхода к своим прежним границам. Но такого намека не было. Писалось о чем угодно, только не

об этом. Что можно было найти тогда в газетах, помимо сообщений гитлеровских генералов об их непрерывных

победах над русскими, от которых они торопливо пятились на запад? Очень мало. Подорожала салака. Да, это

была важная новость. Нерадостные дела творятся в Суоми, когда в ней дорожает салака, за килограмм которой

платили когда-то всего полмарки. Салака в жизни финна подобна барометру, показывающему вместо погоды

меру его благополучия. И стрелка этого барометра из месяца в месяц неуклонно придвигалась к самой

ненастной точке. Невесело было следить за ее движением в те тоскливые дни, но газеты снова и снова

напоминали о ней среди других сообщений. Конфискован в Турку шведский шоколад, привезенный

контрабандой на пароходе. Ого! Где-то еще были страны, имеющие шоколад! Приятно знать, что он еще не

перевелся на нашей планете. Опять подорожала салака. В Хельсинки произвели сбор железного лома и резины.

Собрали двадцать восемь тысяч килограммов. Опять подорожала салака, а в компании с ней — судак, лещ,

лосось и ряпушка. Чересчур много танцуют у нас в тылу. Надо меньше танцевать в такое трудное для страны

время. Опять подорожала салака. Ее цена поднялась до пятнадцати марок за кило, приблизившись к цене

говядины. С правительством Виши достигнуто денежное соглашение. Подорожала салака. Достигнуто торговое

соглашение с Германией. Подорожала салака. В Турку на пароходах “Аранда” и “Апу” полиция конфисковала

восемьдесят три с половиной тысячи кило свежей салаки и две тысячи кило чешуйчатой рыбы. И, несмотря на

это, опять подорожала салака. Да, это не сулило нам добра, хотя и сопровождалось, например, такими

сообщениями, как достижения финской охоты. За год в Суоми убито около миллиона белок, что дает стране

более тридцати миллионов марок дохода, если считать каждую шкурку по цене внутреннего рынка от двадцати

марок до сорока пяти.

Белки — это хорошо, конечно. Пусть богатеет государство. И надо думать, что многие тысячи из этих

шкурок были добыты в лесах, окружающих Туммалахти, и многие сотни из них прошли через почерневшие от

работы жилистые руки старого Илмари Мурто.

Я прямо к нему поехал в конце следующей осени, во время своего второго отпуска. К себе в Кивилааксо

и не стал заезжать. Я даже не хотел знать, что там у меня делается. Я знал, что ничего хорошего там не делается.

Но и в Туммалахти тоже успело за это время нагрянуть горе. Умерла у старого Мурто его верная жена Каарина-

Ирма. Она была крепкая женщина и прожила бы еще много лет, если бы не война. Великая резня,

происходившая в мире, была причиной ее гибели. Эта резня ввергла страну в нужду, и, чтобы преодолеть ее,

Каарина работала не покладая рук. Страна призывала не оставлять в лесу ни одной ягоды, ни одного гриба, и

Каарина выполняла этот призыв очень добросовестно. Никто в жизни не собрал столько ягод и грибов, сколько

собрала она. Да иначе и нельзя было в тех краях, где даже ячмень и картофель не всегда достигали полного

созревания.

Они жили еще довольно сносно, однако давалось это им не легко. Заказы на выделку кожи стали

поступать к Илмари все реже и реже и скоро совсем прекратились. Даже беличьи шкурки перепадали ему

теперь от случая к случаю, что заставило его уделить больше внимания рыбной ловле. Но и рыбой нужно было

успевать запасаться до зимы, пока лед не сковывал озеро. Плохо получилось у них с мясом и салом. Из двух

поросят один заболел еще летом, и его пришлось зарезать в раннем возрасте. А второй что-то плохо рос. Были у