серьезно и строго прямо в его голубые глаза. Тогда он сказал:

— Я полагал, что здесь хозяин херра Линдблум.

— Нет. В такой же мере здесь хозяева и мы. Вот мы решили, что вы не пройдете в эти ворота, и вы не

пройдете.

Юсси помолчал еще немного и вдруг сказал:

— А я все-таки пройду!

И он уже протянул руку, чтобы отстранить Антеро с дороги, но почувствовал, что руку его перехватили

сбоку. Он сжал в кулак другую руку, чтобы нанести удар, но и эта рука была перехвачена. А рабочий,

схвативший ее, сказал:

— Иди откуда пришел, парень. Работа у тебя здесь не получится.

Юсси окинул взглядом их враждебные лица. Он мог бы раскидать их всех, если бы пожелал, и все-таки

пройти в пределы завода. Но выражение их лиц сказало ему, что работа здесь у него действительно не

получится. Тогда он круто повернулся и ушел оттуда, не пытаясь даже пожаловаться Линдблуму, ибо понял, что

Линдблум тут действительно ни при чем. Появилась на его заводе сила, которая не спрашивала у него, как ей

поступать в том или ином случае. Пришлось Юсси опять вернуться в глухие леса Туммалахти, к соседству

буйных Эйно — Рейно и одинокой Майи Линтунен.

И вот он сидел теперь за столом в моей лачуге, прислонясь к стене спиной, и думал, наверно, о том,

чтобы продолжить скорей свой путь к сестре, которую опять не видел много месяцев. А пока он об этом думал,

открылась дверь, и в комнату вошла та самая черноволосая девушка, которую я теперь узнал, конечно. Она

сказала после приветствия:

Не пожелают ли уважаемые господа подписаться под воззванием сторонников мира?

Мы промолчали. Она раскрыла папку, вынула из нее лист бумаги, на котором что-то было напечатано

крупными буквами, и положила этот лист перед нами на стол, добавив к нему вечное перо. Под печатным

текстом уже виднелись чьи-то подписи, сделанные вкривь и вкось. Она сказала:

— Я была у Турунена и Ванхатакки. Они подписали. А Орвокки сама собрала семнадцать подписей в

Метсякюля. У Сайтури подпись поставила только Матлеена, работница. Работники, очевидно, побоялись

хозяина. А здесь, рядом с вами, на даче живут какие-то чужеземное люди. Они лишь посмеялись. А вы финны,

надеюсь?

Юсси привстал, приглашая ее движением руки присесть на скамью напротив него. И когда она

отрицательно качнула головой, он сказал, уже не садясь больше:

— Мы финны. Но зачем вы этим занимаетесь? Не к лицу такой красивой девушке этим заниматься.

Девушка гордо вскинула голову, сверкнув черными глазами, и спросила:

— Чем “этим”?

Юсси пояснил:

— Это же московская пропаганда.

Он сказал это без особенной убедительности в голосе, словно повторял чьи-то чужие слова — не свои.

Он как бы напомнил ей этими словами: “Вот как принято у нас возражать на ваши призывы к миру. Что скажете

на это, красавица?”. Похоже было, что ему просто захотелось вызвать на живой разговор эту девушку, которую

и любой другой парень не оставил бы без внимания. Только потому он и сказал ей эти уже не новые для

финского уха слова. А если бы она сама с них начала, то он, может быть, стал бы доказывать ей совсем

обратное, лишь бы втянуть ее в спор, а самому тем временем полюбоваться на нее вдоволь.

Так я понял про себя его ответ, и, когда она придвинула свой листок мне, я не стал его отпихивать и даже

взял в руки перо. А она сказала:

— Не знаю, чья это пропаганда, но я не желаю больше войны. И эти люди тоже не желают.

Она указала на подписи. Но Юсси не смотрел на подписи. Он смотрел только на нее и слегка улыбался.

Ей не понравилась его улыбка, и она перевела свой взгляд на меня. Я прочел то, что было напечатано на ее

листке. Нет, я бы не сказал, что это было похоже на кремлевскую пропаганду. Желать, чтобы на тебя не упала

атомная бомба, — надо ли это внушать пропагандой? Мне не надо было этого внушать. Я и без пропаганды не

собирался пока что расставаться со своей жизнью, какая бы она ни была. И об этом я готов был заявить кому

угодно с открытым сердцем.

Выбрав место рядом с именами Турунена и Ванхатакки, я добавил к ним свое. Юсси видел это, но

промолчал. Не со мной собирался он разговаривать. Перед ним стояла девушка, которую он хотел заставить

произнести еще несколько горячих слов. С этим намерением он кивнул на подписи и сказал:

— Эти люди слепы и наивны. От кого грозит миру война? От коммунистической России. А ее можно

раздавить только силой. Миролюбие она принимает за слабость, а вызвать в ней уважение может лишь вид

оружия, а не эти бумажки.

Он сказал это, и опять его слова прозвучали, как чужие, как не имеющие значения для него самого. Он

сам словно бы прислушивался к ним со стороны, а заодно и ей предлагал на них откликнуться, с интересом

ожидая ее возражения. Она сказала:

— Россия сама борется за мир.

Он усмехнулся:

— Чем? Такими же игрушками?

При этом он двинул по столу рукой и нечаянно задел перо, которое я уже успел ему подвинуть. Перо

покатилось по столу. Девушка подхватила его, убрала в свою папку лист и пошла к двери. У двери она сказала,

гневно глядя на Юсси:

— У вас война не взяла отца. Вот что я вижу, господин хороший. А у меня взяла.

Она вышла, и в первый момент Юсси сделал ей вслед такое движение, словно хотел остановить, но

удовольствовался тем, что проследил за ней глазами, когда она прошла мимо окон в направлении хуторов Ууно

Пуро и Оскари Элоранта. Постояв некоторое время в задумчивости, он сел. Затем придал себе веселый вид и

спросил меня:

— Откуда это у вас такая бедовая?

Я ответил:

— Это Эстери Хонкалинна из Алавеси.

— Сестра Антеро?

— Да.

Он откинулся на скамейке к стене, приблизив лицо к одному из окон, выходящих на озеро, но уже не

увидел ее. Он почти прижался щекой к стеклу, пытаясь еще раз поймать ее в свои голубые зрачки, но не поймал.

Тогда он перевел взгляд на окно в боковой стене, перекошенное в сторону гнилого угла, но и в то окно не

увидел ничего, кроме голых камней лощины. Усидеть после этого у меня за столом он почему-то уже не мог и

вышел из комнаты, сказав мне вместо прощанья:

— Я тут побуду еще сегодня.

А выйдя из сеней, он первым долгом повернул свое лицо вслед черноглазой Эстери Хонкалинна и держал

его в таком положении, пока ее не скрыли береговые кустарники. Только тогда он повернулся в другую сторону,

чтобы направиться к своей сестре.

Но сестру он не увидел в этот день. Она уже успела уехать на машине Уллы в город Корппила к своему

торговцу деревянными изделиями. Делать ему после этого в Кивилааксо стало нечего, и он ушел бы, наверно,

пешком обратно в Алавеси, если бы его не перехватил у ворот своей усадьбы Арви Сайтури, пригласивший его

к себе на семейный вечер, после которого обещал предоставить в его распоряжение велосипед.

Ну, хорошо. Пусть он пригласил к себе молодого Мурто. Это понятно. Дочь Сайтури, Хелли, давно

пребывала в том возрасте, когда родители не могут не думать о будущем зяте. Но зачем было мне попадать на

тот же вечер? Я не искал такой чести. Я шел к старой Орвокки за вещами, не думая навязываться на

приглашение. Я совсем не желал ни с кем встречи и для этого старался обойти как можно дальше стороной дачу

Муставаара. Но получилось так, что не успел я пересечь дорогу, идущую от его дачи к усадьбе Сайтури, как из

его ворот выехала машина темно-багровой окраски.

Она выехала и остановилась, а вслед за ней через калитку из сада Муставаара вышли два незнакомых мне

человека: рослый пожилой господин в белом костюме и молодая госпожа. Открыл перед ними калитку сам

Рикхард Муставаара, и он же попридержал ее в открытом положении, пока они проходили мимо. И,

придерживая ее в открытом положении, он слегка как бы надломился в пояснице, наклонясь вперед, что сделало