открывался слишком уж крохотный кусок мира — немногим длиннее полета плевка.

Но тогда что же еще придумать? Какой еще найти путь? Не видел я никаких других путей, и от этого мне

не стало веселее. Пользуясь их молчанием, я спустился с крыльца, подхватив свой чемодан, и отправился

дальше к своему дому. Сначала я нацелился было опять пройти через хлеба, но, увидев издали, что Арви

Сайтури отправился куда-то на своем мотоцикле, решил пройти через его усадьбу.

На дворе усадьбы я узнал от Матлеены, что хозяина только что рассердил Антеро Хонкалинна, который

приходил уговаривать его работников подписаться под воззванием сторонников мира. Хозяин крикнул ему,

чтобы он убирался к черту с его двора, а тот не обратил на это внимания. Тогда хозяин подскочил к нему и хотел

ударить ногой, но Антеро поймал его за ворот и сказал:

— Я мог бы сейчас дать тебе пинка, от которого ты отлетел бы к тому забору, но жалею твою старость. И

запомни: если спустишь на меня собаку — зарежу ее. А если натравишь на меня работников, изобью обоих.

Сказав это, он слегка встряхнул хозяина и затем толкнул от себя. Хозяин чуть не упал и прямо-таки

задохнулся от бешенства при таком позоре. Он даже выхватил нож. Но Антеро отвернул полу пиджака и

постучал пальцем по рукояти своего ножа. Тот крикнул:

— Кто здесь хозяин — ты или я?

Антеро ответил с легким поклоном:

— Ты хозяин, ты. Но весьма негостеприимный хозяин. — Потом он повернулся к работникам и сказал: —

Ну, как, ребята, подпишемся против войны? Вы-то ее не испытали, но отцы ваши знают, что это за штука, и вряд

ли упустят случай сказать против нее слово.

Тут хозяин крикнул:

— Если подпишетесь, завтра же отправитесь к черту отсюда.

И работники не посмели подписаться. Тогда Антеро отправился собирать подписи в Матин-Сауна. А

хозяин, бормоча в его адрес проклятия, поехал зачем-то срочно в Метсякюля.

Матлеена боялась, что он задумал недоброе против Антеро. Он давно на него зуб точит и только ловит

подходящий случай, чтобы отомстить. В Метсякюля у него есть приятели — отчаянные парни и такие

головорезы! Не поехал ли он подбивать их на что-нибудь грязное. Надо бы предупредить Антеро.

Я пообедал у нее на кухне и отправился в свой старый дом. Что мне было до ее Антеро? У каждого свои

заботы. Мне тоже было что-то не по себе, хотя я и находился под крышей собственного дома. Свои вещи я

принес, но не стал их вынимать из чемодана. Тревога не оставляла меня. Я прилег на голый старый матрац, так

много послуживший на своем веку, и стал думать. Я всегда очень много думаю. В этом мое отличие от других

людей. Думы всегда помогали мне в жизни, вызволяя меня из самых трудных положений. Вот и теперь кому, как

не им, был я обязан полным своим благополучием. К закату жизни у меня был собственный дом, и даже

подпорки, удерживающие его от падения, тоже были мои собственные. Не всякому уму дано такого достигнуть.

Я лег на матрац, и, должно быть, обилие дум привело к тому, что я сразу заснул. А разбудила меня

Матлеена. Она сказала:

— Дядя Аксель, идите скорей к ним на вечер. Вас ждут.

— Кто меня ждет?

— Херра Муставаара вспомнил о вас.

— Не пойду.

— Но хозяин тоже сказал: “Иди позови. Он мне нужен”.

Пришлось идти. Вечер был у них уже в таком разгаре, что меня даже не заметили. Только Хелли Сайтури

по знаку матери подошла ко мне и указала мое место за столом, придвинув ко мне поближе прибор и закуски.

Она даже налила мне в рюмку вина и прикоснулась к ней своей рюмкой, чтобы помочь мне без стеснения

выпить. С этой целью она и сама отпила глоток из своей рюмки. При этом она улыбнулась мне, и в этой улыбке

было сочувствие по поводу моих дел с Айли, о чем она когда-то первая известила меня письмом.

Да и ей тоже едва ли предстояли радужные дни в супружестве. Природа не подготовила ее для них. Мало

того, что возраст уже тронул ее фигуру, сделав ее полнее, чем надлежало быть фигуре девушки, желающей

казаться невестой, у нее и лицо было не из тех, на которые принято заглядываться. Особенно не удался на нем

нос. От переносицы он выступал вперед как следует, но с того места, где заканчивался хрящ, начинался

маленький спад, охвативший все полукружие хряща. И дальше шел как бы другой нос, вставленный в первый,

но не подогнанный к нему по размеру. И хотя маленький круглый кончик у второго носа слегка загибался вверх,

он все же не мог заслонить той ступеньки, которая образовалась на соединении обоих носов. И эта полукруглая

ступенька посреди ее носа было первое, на что смотрели люди, встречаясь глазами с ее широким, полным

лицом.

Но невеста она была все же неплохая. Это неважно, что нос у нее был такой, как будто его составили из

двух несхожих между собой частей. Зато хозяйство, которое ей предстояло наследовать, состояло из частей,

очень хорошо подогнанных друг к другу. Об этом знали многие парни по только в Матин-Сауна и Метсякюля,

но и в более отдаленных местах. Однако сама она уже наметила себе парня. Он сидел тут же за столом,

красивый, белокурый, большой, и слушал Рикхарда Муставаара, который говорил:

— Не имеет никакого значения то, что они там устанавливают. Россия всегда была, есть и останется

Россией, независимо от их попыток навязать ей свою нежизненную коммунистическую мораль. Она и сейчас

существует в прежнем виде, правда, не в своих бывших границах и недостаточно многолюдная. Но это ее

лучшие силы, ядро нации, имеющее свое правительство, своих министров и близкий ей по духу общественный

строй.

— Где существует?

Это спросил Юсси Мурто, в глазах которого проглядывал интерес к речам Рикхарда. Тот ответил:

— Не важно где. Важно то, что она не умерла, несмотря на временное узурпирование власти

коммунистами. Но теперь конец их близок.

— А когда начнется?

Это спросил Арви Сайтури, у которого интерес к речам Рикхарда проявлялся еще сильнее. Тот ответил:

— Это трудно сказать. Все дело в моменте. Сил у нас накоплено достаточно. Важен выбор момента.

— У кого — “у вас”?

Это опять спросил Мурто. Его вопросы не особенно нравились Рикхарду. Поэтому в голосе его

слышалось некоторое раздражение, когда он ответил:

— У нас — это также и у вас. Мы составляем одну общую антикоммунистическую силу: весь свободный

мир за пределами “железного занавеса”.

— А вы лично какое место занимаете в этом мире?

— Я рядовой гражданин этого мира.

— Вы разве не гражданин Финляндии?

— Я гражданин мира.

— А с Россией как же? Она сольется с этим миром после вашей победы?

— Это другой вопрос. Россия — это Россия, и решение ее судьбы касается лично нас. Прежде всего она

должна восстановиться в своих законных границах.

— В каких же?

— В границах тринадцатого года.

Юсси встал и сказал Арви Сайтури:

— Спасибо за угощение. Мне пора.

Рикхард Муставаара тоже встал. Они взглянули друг на друга, оба одинаково громадные, только один уже

изрядно поизношенный, у которого в черных волосах наметился просвет и рот стал непохожим на рот от

постоянных упражнений в речах и манерах, свойственных гражданину мира, а другой — молодой и цельный, не

желающий знать ничего другого, кроме своего маленького мира. Они взглянули друг на друга, и уже не было у

Мурто в глазах никакого интереса к своему собеседнику. Он сказал:

— Вам придется пересмотреть свою программу относительно России.

— В чем именно?

— В отношении ее северо-западной границы.

— А-а. Нет. Мы с этих позиций не сойдем.

— Не пришлось бы вам в таком случае навсегда остаться гражданином мира, ибо наше участие в этом

деле при таком условии исключается.

— Нет. Не исключается. Вы спица в той же колеснице, и крепкая спица. Вам уже из колеса не выскочить.