которой он сидел, и она треснула вдоль. Я повторил удар, и скамья раскололась надвое. Вот какие вещи я мог

проделывать в своем собственном доме.

Сжимая топор в руках, я покрутил головой туда и сюда, не придумав еще, как его использовать дальше.

Можно было, конечно, поставить его на прежнее место и снова заняться теми мыслями, которые прервал

Муставаара. Но у меня уже пропала охота к ним возвращаться. От одной мысли о возвращении к ним что-то

невеселое подступало к моему горлу. Черт с ними, с мыслями! Не о чем было мне больше думать. И, не думая

больше ни о чем, я снова обрушил свой топор на стол и скоро разбил его на куски, Потом я расколол вторую

скамейку и остановился перед кроватью своих родителей. Простите меня, отец и мать! Я ударил по одной

спинке кровати, ударил по другой. Я изрубил в куски кровать и матрац.

Я сшиб со стены полку. Какой-то конверт, засунутый между стеной и полкой, отвалился от стены и тоже

упал на пол. Я поднял его. На нем стояло мое имя. Я вспомнил о русской метрике, оставленной мне приютом.

Но что мне теперь было до этой метрики? Я засунул конверт в карман и ударил по рукомойнику, послав его за

печку. Я ударил по старой, высохшей кадке для чистой воды, и ее доски и обручи рассыпались по всей комнате.

Я ударил обухом по оконной раме, по одной, другой и третьей. И все они вылетели наружу вместе со стеклами.

Потом я сам вышел наружу, прихватив чемодан, и остановился возле подпорок. Они все еще

добросовестно удерживали мой дом в стоячем положении. Я ударил обухом по одной и другой подпорке. Они

отвалились в сторону. И сам я тоже поспешно отпрыгнул в сторону. Мой дом жалобно крякнул, застонал и

накренился, увлекая за собой пристроенные сбоку дощатые сени. Одной частью он уперся в печь, не доведя

своего падения до конца, а другая его часть сложилась и сплющилась, приникнув к чужой земле.

Что еще мне надо было сделать? Я повернулся лицом к озеру, на дне которого лежали кости моего отца,

и, размахнувшись, послал туда его топор с топорищем Илмари. Вода булькнула, приняв мой подарок, и снова

стало тихо в сумерках позднего вечера. Просунув палку в ручку чемодана, я вскинул его за спину и зашагал

прочь из Кивилааксо по той стороне лощины, которая прилегала к землям Ууно и Оскари. Никто не видел меня,

конечно, но, выйдя на дорогу, ведущую в Алавеси, я прошел по ней на всякий случай без остановки еще

километра три, оставив позади себя перекресток дорог, соединяющих Метсякюля с Матин-Сауна. Только после

этого я перешагнул придорожную канаву и присел отдохнуть в ольховнике.

Это было примерно то самое место у поворота дороги, где я когда-то в далеком детстве наблюдал

проходившего мимо молодого Илмари. Я присел, поставив на землю тяжелый чемодан, и попробовал подумать

о чем-нибудь. Но никакие думы не получались в моей умной голове. Я смотрел на песчаную дорогу, еще

довольно хорошо видную в эту пору летней ночи, и еще раз попробовал вызвать в голове какие-нибудь мысли.

А мыслей не было. Я даже постучал себя слегка кулаком по голове, чтобы как-то встряхнуть свои мозги. Но,

должно быть, они слишком плотно слежались за последние дни, потому что даже встряска не помогла.

Да, вот я ушел из Кивилааксо, где родился. Я родился и жил там, а теперь ушел. Такая деревня есть в

сердце Суоми: Кивилааксо. Это моя родная деревня. Так вот я ушел из нее. Ну и что же? Многие так уходят из

своих родных мест. Но я совсем ушел оттуда на этот раз и, может быть, не вернусь никогда. Ну и что же? А кому

ты там нужен, кроме Муставаара, который зато не нужен тебе? Да, это так. Но там была моя единственная точка

на земле, и теперь я оторвался от нее совсем. Точка? А что толку в такой точке? У Ванхатакки более обширная

точка, но даже в ней какой толк? Пусть у него мудрый вид, когда он сидит на своем крыльце с трубкой во рту

рядом с Пентти, но видит он с этого крыльца не дальше своих двух гектаров, из которых половина — камень. И

пусть он посмеялся над тобой, но что тебе в его смехе? Это плач, а не смех. И не тебе в обиду этот смех, а ему,

ибо ты зато волен теперь шагать куда угодно, а его не пустит от себя его каменистая точка с куском болота,

который он выпросил-таки наконец у Арви Сайтури. И когда придет к нему дряхлость, кто будет возле него, кто

примет его последнее слово, кто закроет ему глаза? Не миновать ему богадельни в городе Корппила, которая не

сулит, конечно, ничего хорошего никому.

Но умея вызвать в своей голове подходящие к случаю мысли, я уже взялся было за чемодан, чтобы

тронуться дальше. Но в это время мимо меня по дороге прошли четыре незнакомых парня. Они очень быстро

вышли из-за поворота дороги, держа путь в сторону Алавеси, только разговор между собой вели почему-то

очень тихо, почти шепотом. Пройдя мимо меня, они словно бы вдруг растворились в полумраке ночи, — так

внезапно оборвались их шаги и разговор.

И едва оборвались их шаги, как послышались другие. Это Антеро Хонкалинна появился из-за поворота

дороги, направляясь в ту же сторону, что и те четверо. Вид у него был бодрый, и шаги звучали уверенно. Как

видно, он успешно провел свою пропаганду со сбором подписей в Матин-Сауна. Впрочем, он и без того всегда

шагал по жизни бодро и уверенно и не боялся самого черта. После смерти дяди и отца и русского Антона он

оказался пока единственным коммунистом в Алавеси и всегда с такой смелостью отстаивал свои взгляды, что

заставлял иногда призадуматься людей, очень далеких от коммунизма. Жизнь его проходила на виду у всех. Он

был чист в своей жизни, и его нельзя было ни в чем упрекнуть. Он каждому смотрел прямо в глаза, этот Антеро,

и, если перед ним оказывались глаза человека с черной душой, они отворачивались от его глаз, и человек этот с

той поры делался его тайным врагом.

Он прошел мимо меня, бодро отбивая шаги по уплотненному песку дороги. И примерно на десятом шаге

от меня кто-то сказал ему громко:

— Здорово, приятель!

Он ответил, не замедляя шага:

— Здорово, приятели!

Но в следующий миг шаги его прекратились, и он сказал с болью в голосе: “А-а!” — и с этим звуком как

бы выдохнул весь воздух из своей груди.

Я спешно стал продираться сквозь ольховник, доставая нож. Но уже в то время, когда было сказано

“Здорово, приятель”, из-за поворота дороги выехал на велосипеде Юсси Мурто. Когда Антеро ответил тем

четверым “Здорово, приятели”, велосипед промелькнул мимо меня. А когда Антеро выдохнул свое “А-а” и упал,

Юсси ужо был возле них, собиравшихся прикончить ножами упавшего.

Не издав ни звука, Юсси отбросил в сторону велосипед и прыгнул к ним. И, бог мой, что он с ними

сделал! Я видел только, как его широкая спина в светлом пиджаке вклинилась между ними и как замелькали

направо и налево его огромные руки. Треск пошел в придорожных кустах от врезавшихся туда тел: с такой

силой он их раскидал, всех четверых, в разные стороны вместе с их ножами.

Один из них был брошен в мою сторону в тот момент, когда я выбежал на середину дороги. И он не

просто упал на дорогу, а еще проехал по ней на животе метра два, выронив нож. Когда он вскочил на ноги, я

двинул его рукояткой ножа по голове. Но он в ответ хватил меня кулаком по скуле и удрал с быстротой зайца.

Должно быть, страх придал такую силу его кулаку. Перед моими глазами все заколыхалось и поплыло от его

удара. А когда все опять установилось на свое место, Юсси уже успел поставить Антеро на ноги. Поставив его,

он заглянул ему в лицо и отпустил, сказав сухо:

— Ах, это вы!

Тот ничего не ответил, придерживая ладонью затылок. Юсси спросил:

— Повредили вам что-нибудь?

Тот ответил:

— Нет, ничего.

— Но вас же ударили ножом.

— Ничего, ничего. Не беспокойтесь, пожалуйста.