глядя прямо перед собой:

— Да. Каждый на свете развлекается по-своему.

Антеро рассердился:

— А вас больше устроило бы, если бы мы призывали людей к новой войне?

Юсси промолчал, равняя свои шаги с шагами Антеро. А тот продолжал:

1 О р г а н и з о в а н н ы е н а р о д н ы е д е м о к р а т ы — члены Демократического Союза Народа Финляндии

(ДСНФ).

— В том-то и значение этих подписей, что они как бы предупреждают: “Вот мы сказали свое слово

относительно наших желаний и теперь будем начеку. Мы поняли, что именно мы самая решающая сила в делах

сохранения дружбы и мира между народами, и не позволим больше нарушить нашу волю”. Здесь налицо

совершенно новый элемент в человеческой истории, понимаете? Эта сила в таком виде не выявлялась прежде

никогда. И теперь при решениях судьбы страны ее уже с весов не сбросить и не обойти. Попробуйте

представить Суоми опять возвращенной к той грани, откуда ее ввергли в катастрофу. Ничего у вас не получится,

потому что это уже невозможно. И наши новые правители, которым тоже близки интересы своего народа,

трезво оценивают новую расстановку сил и считаются с нашей волей.

Вот какие вещи он говорил, этот молодой рабочий-лесопильщик из какого-то захолустного Алавеси,

идущий в толпе других людей по центральной улице финской столицы, наполненной сумеречным светом

летнего вечера. С ним считались правители. Это он сам утверждал. И громадный Юсси, идя рядом с ним, не мог

сказать, что это не так. Хонкалинна спросил его:

— Может быть, вы приведете мне пример, когда мы действовали не в интересах мира и, следовательно,

не в интересах финского народа?

Нет, Юсси не мог привести такого примера. Он промолчал. А Хонкалинна спросил опять:

— Может быть, вы полагаете, что нас можно в один прекрасный день безболезненно изъять из

общественной жизни Суоми и это не вызовет потрясений? И те сотни тысяч хороших финских людей, которые

одобрили наши действия, спокойно отнесутся к нашему исчезновению? Мы проложили им широкую дорогу для

новых мыслей, вызвали у них новые, дружеские чувства в отношении России. Они приняли эти мысли и

чувства, приветствовали их, поняли их выгоду для народа, умножили их, закрепили в своих сердцах, навсегда

одобрив такое состояние между двумя соседними народами, и вдруг это все изъять? А ну-ка, представьте себе,

что ценного останется в жизни финского народа без всего этого? И сохранятся ли в ней цельность и полнота?

Юсси подумал, но опять ничего не мог ответить и только пожал плечами. А Хонкалинна продолжал:

— Или, может быть, вы полагаете, что вы лично не входите в число этих сотен тысяч?

— Я? — Юсси даже отшатнулся слегка от Антеро, словно несправедливо обвиненный в чем-то. Но тот

продолжал говорить горячо и громко, как человек, которому нечего скрывать перед людьми.

— Да, да. Вы давно в их рядах, смею вас уверить, хоть и отказались подписать Стокгольмское воззвание.

Да иначе и быть не могло. У человека, искренне болеющего за судьбу своей родины, и нет другого места. Уже

по одному этому признаку он всем своим сердцем с нами, не говоря уже о классовой близости. Когда такие

люди, как вы, выйдут на свою настоящую дорогу, с ними горы можно будет сворачивать, даже финские

холодные, неподатливые горы.

И они рассмеялись оба этой шутке, продолжая шагать рядом. И уже не было больше возражений со

стороны Юсси. И он не торопился отойти от Антеро, вежливо делая вид, что ему все еще с ним по пути.

Вот с какими людьми я шел вместе по шумным улицам столицы теплым воскресным вечером. По их

речам выходило, что они способны были ворочать делами государства. Н кто мне мешал присоединиться к ним

для участия в том же деле? Шли два настоящих больших человека, делающих настоящие большие дела. Но

зачем было мне тащиться от них стороной и спотыкаться об их пятки, если я мог шагать в ногу с ними в одном

ряду? Никто меня от них не гнал. От меня самого зависело быть с ними. Стоило для этого сделать один лишний

шаг и заодно сказать: “А не потребуется ли там какая-нибудь дополнительная подпорка, когда начнете финские

горы ворочать?”. Но я не успел сделать к ним лишний шаг. Юсси сказал в это время:

— Кстати, я сожалею, что не подписал. Дело в том…

Но Антеро прервал его:

— Кто я, чтобы мне это объяснять? Перед своей совестью объясняйтесь.

Юсси сказал:

— Я бы не хотел, чтобы ваша сестра…

Но Антеро опять прервал его:

— Во всем, что касается моей сестры, я вам не посредник. Довольно того, что я назвал ей ваше имя,

когда она мне описала наружность самоуверенного молодого господина, не пожелавшего подписать воззвание.

Как видите, посредничество весьма для вас невыгодное, хотя мне следовало быть снисходительнее, помня, чему

я вам обязан с той ночи.

— Ерунда. Там с вами был Аксель. Обошлись бы без меня. Но с такими мерзавцами надо поступать

круто и решительно, без всякой жалости.

— Вот в этом у меня с вами полное совпадение взглядов. Остается лишь распространить это совпадение

на все другое.

Они опять посмеялись немного, после чего Антеро сказал:

— А вот и мои ребята. Они дожидаются меня, где мы условились. Не составите ли нам компанию?

Но Юсси ответил:

— Благодарю. И за справку благодарю. Теперь я могу не задерживаясь ехать дальше по своим

кожевенным делам. Будьте здоровы!

И они не задумываясь пожали друг другу руки — бывший член “Суоелускунта” и коммунист. А я не

успел даже подскочить к ним поближе в этот момент, чтобы напомнить им также о том человеке, имя которого

они несколько раз упомянули. Когда же я спохватился, один из них уже удалялся в сторону вокзала, а другого

тянули к садовой скамейке его товарищи, среди которых я различил сквозь белые ночные сумерки знакомые

лица двух рабочих, строивших весной на скалистой сцене летнего театра половинку водяной мельницы.

Я не знал, с какой стороны подойти к ним, и, когда чуть приблизился к скамейке сзади, один из рабочих

сказал:

— Ну, рассказывай, что у вас новенького. Все здоровы? Хозяин с вашими требованиями смирился? А

того заморского типа не раскусил еще?

И Антеро ответил:

— Нет. Я предложил это сделать полисмену.

— Правильно. С кого же и начинать, как не с полиции? Если ей доверено быть опорой власти, пусть и

оберегает ее от всяких подозрительных субъектов.

— Так-то оно так. Но оберегание власти придется нам, пожалуй, взять на себя. Полисмен оказался

ненадежным. Он вернулся и сказал, что документы у приезжего в порядке. Кроме того, он находится под

покровительством господина Муставаара. А у того финский паспорт. Вот какие дела.

Тут они все встали с места и отправились куда-то по своим делам. А я остался. Что мне было делать? Я

уселся на той же скамейке, пропуская мимо себя гуляющую по бульвару публику. Не хотелось мне их догонять.

Не очень-то приятно плестись вслед за чужими пятками. Да и не так уж весело было слышать лишний раз имя

Муставаара.

34

Но я не собираюсь рассказывать вам про Муставаара. Будь он навеки проклят. Не о нем думал я,

отправляясь на следующий день с автобусной остановки в Алавеси. А думал я все еще о том, что едва не

покинул мою славную Суоми и что никто из финнов об этом, слава богу, не знает и никогда не будет знать.

Поэтому так невозмутимы были их взгляды, скользившие по мне и по моему большому чемодану. А в Алавеси

тоже взгляды людей не выражали при виде меня ничего другого. Я был для них тем же, чем был ранее. Я был

для них Акселем-неудачником, который не годился ни на что иное, как бродить по Суоми, работая на чужих

людей и сам оставаясь для всех чужим… Но пусть я был для них пока неудачником. Не беда. Пусть. Они не

могли, конечно, знать, зачем принесло меня опять в эти места и зачем я так долго стоял на краю сельской улицы,