Фактически распорядителем всех вооруженных сил Российского государства стал ген. Михаил Васильевич Алексеев.

В сущности, такая комбинация, когда военные операции задумываются, разрабатываются и проводятся признанным стратегом, а «повеления» исходят от верховной и притом самодержавной власти, могла быть удачной. Но... государь не имел достаточно властности, твердости и силы характера, и ген. Алексеев, по тем же причинам, не умел «повелевать именем царя».

Германский план 1915 года вывести Россию из войны потерпел неудачу. С осени фронт стабилизировался по линии: Рига, река Западная Двина, Двинск, Сморгонь, Барановичи, Дубно, река Стрыпа. С обеих сторон войска на зиму зарылись в окопы.

В это затишье у Антона Ивановича Деникина произошли большие события в личной жизни. Удивительна такая «уместность» в его задышливом быте на передовой. Бог, очевидно, предоставлял великому воину полную благоприятность, чтобы он успевал «воевать» и на этом фронте.

Удалось 42-летнему генералу завязать переписку с Ксенией, а для него — Асей Чиж, какой было тогда 23 года, с которой он не виделся пять лет. Родилась она в год, когда Антона Деникина произвели в офицеры, в семье его близких друзей Чижей. Сдружились они в городке Бела, где стояла артбригада Деникина, потому что отец Аси Василий Иванович когда-то служил в артиллерии.

На фотографии шестнадцатилетней Аси можно видеть дивную прелесть этой девушки потомственного дворянского рода. Очень будет похожа на нее статью, красотой благородного лица ее дочь Марина Деникина в таком же возрасте.

Ася изображена на этом фото в русском национальном костюме. В густых ниспадающих волосах блестит перевязь монист. Соболиные брови, чарующий распах строгих глаз, прямой носик и пухлость маленького рта притягивают чистым образом девушки породистого начала русского XX века. Нежны стройные обнаженные руки в вышитой блузке, высока полная грудь, в тонких опущенных пальцах — цыганский бубен. Даже замершая девичья фигура кажется гибкой.

Такой Антон Иванович ее всегда помнил, такой тайно любил, и не грезя, что подобная девушка может когда-то пойти с ним под венец. Незадолго до войны Ася окончила в Варшаве Институт благородных девиц и училась в Петрограде на Курсах профессора Платонова. Здесь готовили преподавательниц русской истории для женских учебных заведений.

Была у Аси несчастливая любовь, в ней ее женихом стал молодой офицер гусарского полка. Убили его на войне. Родители ее развелись, а родной городишко Бела захватили враги. Ей одиноко было в Петрограде, Деникин это знал. Его томили воспоминания. На правах старого друга ее семьи в Варшаве он стыдил Асю-институтку за перепачканные чернилами пальцы, а у него сжималось сердце от ямочек на щеках этой девушки... Он вспоминал и проклинал себя за бородищу, которая рано начала седеть.

Мама Аси второй раз вышла замуж за друга Деникина Аркадия Иванова, артиллерийского офицера. Товарищ же мужа испытывал «некрасивое» чувство к ее дочке... Но однажды между боями Деникин Асе написал, она тепло ответила, и вылился их «почтовый» роман почти в сотню деникинских фронтовых писем.

В первых из них генерал стесняется высказывать свои чувства к Асе, но превосходно передает внутреннее состояние человека на войне.

15 октября 1915 года

Жизнь моя так полна впечатлениями, что их хватит на всю жизнь. Горишь, как в огне, без отдыха, без минуты покоя, испытывая острое ощущение боли, скорби, радости и внутреннего удовлетворения.

Славная дивизия, которой — судьба улыбнулась — я командую 14 месяцев, создала себе исключительное положение: неся огромные потери, исколесив всю Галицию, побывав за Карпатами — везде желанная, то растаявшая, то вновь возрожденная пополнениями, исполняет свой долг с высоким самоотвержением... Здоровье — лучше, чем в мирное время. Самочувствие — отлично. Но нервы истрепаны. И не раз в редкие минуты затишья в тесной и грязной полесской лачуге мечтаешь о тех благодатных днях, когда кончится война (победоносно, конечно, не раньше) и получишь нравственное право на отдых. Только отдых полный, ничем не омраченный: море, солнце, покой — как хорошо! Счастье? Его почти не было. И будет ли? Но на покой я, кажется, имею право...

13 ноября 1915 года

Распутица на время приостановила наши действия. Живем среди сплошных болот, среди обугленных развалин в скучном пустынном районе. Вместо смелых набегов, кровавых боев — нудная позиционная война с ее неизбежными атрибутами для стрелков: заплывшие водой окопы и сырые холодные землянки. Ненадолго, впрочем. Последний успех в ряду непрерывных боев моей дивизии — прорыв неприятельской линии и разгром австро-германцев... Непосредственно чувствуя пульс боя, мы видим, что в рядах противника нет и тени той нравственной силы, с которой он (германец) начал кампанию: бегство, сдача в плен — явления заурядные; вместо гордой осанки — обтрепанный вид, утомленные физиономии пожилых бюргеров. В отобранных дневниках — апатия, усталость и желание конца. Он не близок, он далек еще; но ясно чувствуется фатальная неизбежность поражения австро-германцев. И настанет новая светлая эра, если только... кормчие сумеют уберечь страну нашу от внутренних потрясений...

16 декабря 1915 года

Вот уже четыре месяца не имею своего угла. В одной комнате 3-4 человека. Конечно, пользуясь привилегиями начальническими, мог бы устроиться лучше, но зато стеснил бы до крайности других. А тут хочется побыть одному, и нельзя. Сосредоточиться, подумать, наконец просто ни о чем не думать... Кругом кричат телефонисты; шум, смех, говор моей штабной молодежи, всегда веселой и жизнерадостной, Впрочем, меня это стесняет лишь в дни безделья-затишья, когда становишься сердитым и ворчливым. Когда же начинаются бои, все эти мелочи жизни совершенно бледнеют, и весь с головой и сердцем уходишь в дело.

Пишу ужасно нескладно. Потому что шесть глаз смотрят под руку и три головы не без ехидства думают: что это генерал, письма которого отличаются телеграфической краткостью, пишет уже четвертую страницу?..

Новый 1916 год принес Антону Ивановичу другую сердечную боль, какой не посочувствуют на фронте, где смерть близких — повседневность. И в письмах Деникина к Асе Чиж пробивается желание взаимопонимания у женщины, которая на Руси всегда больше не любит, а «жалеет».

6 февраля 1916 года

10-го (января) заболела тяжело моя мать воспалением легких. 24-го удалось вырваться в отпуск. До 5 февраля просидел около нее. Устал нравственно и физически. Исход неопределенный. Иногда надежда, иногда нет. Впереди жуткая пустота и подлинное одиночество. У меня ведь никого нет, кроме нее...

12 февраля 1916 года

Мечтал об отпуске. Пришел он раньше времени, но не на радость: 2 недели у постели больной матери безвыходно, неделя в командировке. Был второй кризис, почти агония; длилось так дня четыре. И пошло на улучшение. Правда, явилось осложнение — плеврит. Возраст почтенный — 73 года, все это тяжело очень переносится. Чувствую себя совершенно разбитым физически и уставшим нравственно. Еду в великолепную санаторию — свою дивизию. Там все пройдет быстро...

4 марта 1916 года

2 марта ранен навылет легко в левую руку осколком шрапнели; кость не задета, сосуд пробит, но, молодчина, сам закрылся. Даже температура не подымается выше 37,4. Ложиться не надо. Продолжаю командовать...

27 марта 1916 года

Доктор вызвал меня телеграммой в Киев, считая положение матери безнадежным. По-видимому, он ошибся во времени. Идет медленное умирание, но определить конец нельзя. Мне не придется закрыть глаза бедной старушке, так как через 4-5 дней возвращаюсь в дивизию. В исходе третий месяц тяжелого, беспомощного положения ее. А кругом кипит жизнь, светит яркое солнце и надвигается радостный праздник. Никакое неверие не может развенчать обаяния этого праздника весны, Воскресения, возрождения. Встретим Пасху на позиции, в маленькой церковке, укрытой в лощине, но привлекающей изрядно внимание австрийцев.