В связи с этим «временные» рассчитывали и на то, что «февралист» Деникин поддастся «демократизации» армии, идеи чего столь проступали в его статьях. Назначая, надеялись: начштаба Ставки будет в ней их верным союзником, подопрет как надо. Не могли предположить, что «фельдфебельская» жилка сугубо военной косточки Деникина на деле отторгается от любой армейской демократии. Такой же закалки были и февралисты Алексеев и Корнилов, что и обеспечит в конце концов высоко поднятое Деникиным знамя Белой гвардии.
Могилев, где была Ставка, лежал тихим губернским городком по обоим холмистым берегам Днепра. Тишина и название его довольно зловеще происходили от массы окружающих могил, курганов, в раскопках которых отрывали и древние арабские монеты. Все не случайно в этом мире: на кладбищенских просторах в доме местного губернатора находилась последняя резиденция императора — Верховного главкома. Теперь в этот дом перебрался Алексеев с адъютантами, секретарями и штабом, который возглавлять Деникину.
Алексеев принял Антона Ивановича натянуто, в разговоре сразу проступило недовольство нового Верховного. Деникин со всей душой, теплотой относился к нему, начиная с академической скамьи, где с большим удовольствием слушал лекции профессора Алексеева.
Антон Иванович искренне объяснил, что штабная работа его не увлекает, и он опасается не справиться с таким огромным объемом задач, беспокоят и обстоятельства этого назначения. Заявил:
— Без вашего чистосердечного согласия и одобрения считаю невозможным для себя принять новую должность.
«Генерал в калошах» помялся.
— Ну что ж, раз приказано...
Деникин вспылил, натуре его претила такая постановка вопроса:
— Дабы оградить вас от дальнейших трений с Петроградом, я сообщу Гучкову, что отказ от должности явился моим самоличным решением.
Не зря на новом верху опасались за мягкий алсксссв-ский характер, главком засуетился. Заговорил порывисто:
— Будем работать вместе, я помогу вам. Наконец, ничто не помешает месяца через два, если почувствуете, что дело не нравится, уйти в первую открывающуюся армию.
Началась работа, начштаба Верховного генерал Деникин так окунулся в нее, что стал трудиться по семнадцать часов в сутки. Размах был необычайный: изучение вопросов, возникавших в буре политики, военного дела, экономики; разработка планов текущих военных действий; обобщение реляций и составление своих докладов. Требовалось участвовать в массе встреч, приемов, несметные посетители одолевали деникинский кабинет. Волны челобитчиков, перетасованных революцией, кого только не выплескивали: военных, штатских, представителей растущих как грибы новых учреждений, дельцов, авантюристов, проходимцев.
Сразу сказалась черта Алексеева все делать (а значит, и контролировать) самому. Он не допускал сотрудников до злободневных проблем, стратегические директивы тоже сам определял, в общем, более или менее важные вопросы решал единолично. Деникин привык работать самостоятельно и откровенно высказался Верховному на этот счет. Алексеев изобразил искреннее удивление:
— Разве я не предоставляю вам самого широкого участия в работе, что вы, Антон Иванович!
Деникин не стал спорить, гораздо больше его волновало поведение военного министра Гучкова, всего правительства. Из него валили военные реформы по ненавистной Деникину установке: «демократизация армии». Приказ №1 Петроградского Совета словно б распечатал канализацию, из которой хлынула вонючая муть, подрывающая воинские устои, гробящая дисциплину. Хлестало необдуманно, скороспело и, главное, без всякого учета мнения Ставки. Генерал видел, что когда-то ключевую по военному делу Ставку превратили в придаток военного министерства с совершенно безапелляционным Гучковым.
Антон Иванович, разобравшись с данной диспозицией недели за три, начал вставать на дыбы перед петроградскими самостийниками. Он пошел в открытую против действий новой власти, разлагающих армию. Интригам Деникин всегда был чужд, рубил с плеча. Это оценил Алексеев, увидел также, что необласканный им начштаба верно прикрывает и его по всем фронтам. «Калошный» генерал сначала удивился, а потом восхитился гражданским мужеством огнеупорного во всех отношениях Деникина. Они подружились. Антон Иванович вспоминал:
«Со временем я установил с генералом Алексеевым отношения, полные внутренней теплоты и доверия, которые не прерывались до самой его смерти».
Чистосердечный Деникин идеализировал Алексеева. И когда Верховный поведал ему о заговорщиках конца 1916 — начала 1917 годов, от которых он якобы отделался, Деникин безоговорочно поверил. Алексеев изложил ему, что приступили к нему те люди в Крыму, где он лечился до начала революции, о чем Антон Иванович потом написал:
«Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот... Просили совета. Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который, по его пессимистическому определению, и так не слишком твердо держится, и просил во имя сохранения армии не делать этого шага.
Представители уехали, обещав принять меры к предотвращению переворота».
К началу апреля 1917 года вооруженные силы были «оккупированы» комитетами, советами, всякого рода солдатскими организациями. Они лезли во все зазоры армейской жизни, сея вражду между офицерами и солдатами. Дошло до того, что комитетчики получили право смещать неугодных им офицеров и ставить «подходящих».
Деникин видел, что правительство превратило армию в арену политической борьбы, невзирая на войну. Его возмущение достигло предела:
«Итак, в русской армии вместо одной появилось три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, над ними духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью — власть толпы».
В апреле в Петрограде из эмиграции появился в немецком зампломбированном вагоне Ленин, который призвал к переходу от «буржуазно-демократической революции к революции социалистической», и деятельность Совета пошла к высшей точке кипения. В начале мая вышел приказ по армии и флоту — «Декларация прав солдата».
Его начинка настолько превращала армию в толпу, что даже Гучков, как-то переживший Приказ №1, тут не выдержал. Он вышел из Временного правительства вместе с министром иностранных дел лидером кадетов П. Н. Милюковым, и на гучковское место встал военным министром 35-летний А. Ф. Керенский. С ним во «временных» оказалось шесть министров-социалистов.
Керенский, совершенно чуждый военному делу, порешил начать фронтовое наступление. Для возбуждения «революционного патриотизма» он сменил пиджак на военный френч и стал челноком мелькать между Петроградом и фронтом, ораторствуя на эту тему.
Из Ставки в письмах Асе Чиж Деникин комментировал свое отношение к происходящему так:
5 апреля 1917 года
Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне «железные стрелки», и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивости своего положения... Все это пустяки. Если... только волна анархии не зальет армии...
3 мая 1917 года
Безропотно несу крест. Иногда тяжело. И не столько от боевой обстановки, сколько от пошлости и подлости людской. Политика всегда не честна. Пришлось окунуться в нее, и нужно выйти незапачканным...
14 мая 1917 года
Медленно, но верно идет разложение. Борюсь всеми силами. Ясно и определенно опорочиваю всякую меру, вредную для армии, и в докладах и непосредственно в столицу. Результаты малые. Одно нравственное удовлетворение в том, что не пришлось ни разу поступиться своими убеждениями. Но создал себе определенную репутацию. В служебном отношении это плохо (мне, по существу, безразлично). А в отношении совести — спокойно... Редкие люди сохранили прямоту и достоинство. Во множестве — хамелеоны и приспособляющиеся. От них скверно... От них жутко...