В ноябре Деникин отдал приказ к офицерам, служащим большевикам:

«Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд русской армии — суровый и беспощадный».

Этот приказ сыграл на руку большевикам, ставшим запугивать им подручных офицеров наряду с заложничеством. В апреле 1919 года Деникин поправится, укажет не винить офицеров, «если данное лицо не имело возможности вступить в противобольшевистские армии или если направляло свою деятельность во вред Советской власти». Так, с сентября 1918 года по март 1919 года судили 25 генералов. Одного расстреляли, нескольких приговорили к аресту на гауптвахте, десятерых оправдали. Разжалованных восстановят в чинах к декабрю.

С простым бывшим офицерством у красных первые добровольцы рассчитывались только пулей, особенно в Кубанских походах. В 1919 году с ростом белых сил, ослаблением красного сопротивления и жестокости, нуждой в командирах расстреливать стали лишь офицеров-коммунистов.

Подавляющая часть «запоздавших» офицеров дралась хорошо, процентов десять при первых же боях пытались перейти опять к красным, а двадцать — старались уклониться от боев. Сказывалась все же в них «краснопузость», «воодушевлявшая» петроградских офицеров пьянствовать, когда на улицах в боях с большевиками гибли юнкера. Но был, например, доблестнейший батальон из семисот пленных офицеров 2-го Корниловского полка, всегда составлявший последний резерв полкового командира.

С красным молодым офицерством из советских курсантов были особые счеты. Этих расстреливали, нередко по просьбе самих красноармейцев, но они редко сдавались в плен, сражались до последнего патрона или кончали самоубийством. В Красной армии Троцкий строжайше запретил «расстрелы пленных рядовых казаков и неприятельских солдат». Всем же захваченным офицерам по-прежнему полагался свинец. На этот свой шанс при переломе белого боевого счастья казаки с солдатами и зарились.

Главком Деникин старался по справедливости, но гибель однополчан, славных еще с Первой мировой офицеров, расправы с ними на красных эшафотах и в застенках затмевала сердца. И в ожесточенных боях в предстоящем деникинском наступлении на Москву мгновенно расстреляют под Орлом бывшего генерала А. В. Станкевича и бывшего ротмистра императорской гвардии А. А. Брусилова — сынка «знаменито-красного» генерала Брусилова.

Трагическая ирония судьбы «большевистского» Станкевича в том, что он был братом Станкевича, командовавшего героическим полком у Деникина в Железной дивизии. Белый генерал Станкевич прошел Кубанские походы и умрет от тифа при обороне Донбасса. Красный же его брат окажется командиром 55-й дивизии у противника, за что и получит немедленную расстрельную пулю.

Брусилов-младший тоже был отличной боевой биографии. Как и папа, окончил Пажеский корпус, в Лейб-Гвардии конно-гренадерском полку прошел всю Первую мировую и у красных командовал 9-м кавалерийским полком. «Маленького» Брусилова, наверное, поторопились расстрелять, он сам сдался, перескочив к белым с несколькими всадниками, возможно, собираясь и им послужить.

Не до нюансов чужой слякотной офицерской души тогда белогвардейцам было. Кроме того, неизвестно, что предпочтительнее для победы на такой войне:большевистская беспощадность, когда Троцкий, помимо красного террора, приказал расстреливать и своих комиссаров, а также каждого десятого красноармейца, если воинская часть бежала с поля боя, или деникинский гуманизм? Генерал Врангель заменит главкома Деникина во многом и потому, что сподвижники барона вешали на городских фонарях чекистов, комиссаров, а сам Врангель, «не замалчивая», — публично белых мародеров, грабителей.

Если же говорить не о средствах цели, а об истинной человечности, которая всегда «антивоенна», нравственнорелигиозна, то «основной», стержневой русский народ отвергался что от одних, что от других. Это потом признал Деникин:

«Народ не усыновил в родительской любви своей ни красной, ни белой армии: не нес им в жертву добровольно ни достатка своего, ни жизни».

Загорелось долгожданное солнышко на семейном небосклоне Деникиных: в начале марта 1919 года у них родилась дочка Марина. О сыне Иване Антон Иванович мечтал, но и девочка от красавицы жены — тоже хорошо.

Родилась Марина, которая станет крупной писательницей Мариной Деникиной-Грей из Версаля, у выдающегося главкома всего юга России в полунищенской обстановке. Сам диктатор ходил по теплой весне в тяжелой Черкесске и по секрету пояснял ее необходимость:

— Штаны последние изорвались, а летняя рубаха их не может прикрыть.

Сапоги у него тоже были дырявы, а разродившаяся жена сама стряпала. Очевидец свидетельствовал, что Деникин «довольствовался таким жалованьем, которое не позволяло ему удовлетворить насущные потребности самой скромной жизни». Аскет Антон Иванович и офицерство приучал к этому, о чем «особист» К. Н. Соколов позже писал, что данная практика выводила «на выбор между героическим голоданием и денежными злоупотреблениями». Он также отмечал:

«Если взятки и хищения так развились на Юге России, то одной из причин тому являлась именно наша система голодных окладов».

Многие указывали Деникину на большую разницу в «зарплате» его офицеров с донским, кубанским войском, предрекали: «Такое бережливое отношение к казне до добра не доведет, нищенское содержание офицеров будет толкать их на грабежи».

С присылкой в Новороссийск к началу лета запасов английского обмундирования Антон Иванович приоденется и продолжит из разъездов изливать душу в письмах жене:

Нет душевного покоя. Каждый день — картина хищений, грабежей, насилий по всей территории вооруженных сил. Русский народ снизу доверху пал так низко, что не знаю, когда ему удастся подняться из грязи. Помощи в этом деле ниоткуда не вижу. В бессильной злобе обещаю каторгу и повешение... Но не могу же я сам один ловить и вешать мародеров фронта и тыла...

11 июля 1919 года

Особое совещание определило мне 12000 рублей в месяц. Вычеркнул себе и другим. Себе оставил половину (около 6300 рублей). Надеюсь, ты не будешь меня бранить...

В своих воспоминаниях Деникин отметит:

«Мы писали суровые законы, в которых смертная казнь была обычным наказанием. Мы посылали вслед армиям генералов, облеченных чрезвычайными полномочиями, с комиссиями для разбора на месте совершаемых преступлений. Мы — и я, и военачальники — отдавали приказы о борьбе с насилиями, грабежами, обиранием пленных и т. д. Но эти законы и приказы встречали иной раз упорное сопротивление среды, не воспринявшей их духа, их вопиющей необходимости.

Надо было рубить с голов, а мы били по хвостам».

Ваше превосходительство, Антон Иванович! С каких голов? Головой-то являлись — вы... Как глубоки были дон-кихотство, истинная интеллигентность и в русских генералах!

24 марта была принята Декларация правительства Осо-' бого совещания. Помимо уже провозглашенных целей здесь обозначилась реформа «для устранения земельной нужды», говорилось о немедленном введении законодательства, которое защитило бы рабочих от эксплуатации их государством и капиталом.

Проект земельной реформы включил: сохранение за собственниками их прав на землю, установление для каждой отдельной местности тех или иных земельных норм и переход остальной земли к малоземельным «путем добровольных соглашений или путем принудительного отчуждения, но обязательно за плату». Все это, конечно, не могло конкурировать со «злободневным» и кратким красным лозунгом: «Грабь награбленное!»

К. Н. Соколов, ставший в марте управляющим Отделом пропаганды (где работал и бывший секретарь Донского Войскового Круга писатель Ф. Д. Крюков, чьими сочинениями воспользуется советский литератор М. Шолохов для издания романа «Тихий Дон»), позже резюмировал:

«Хорошего управления, которое могло бы завоевать симпатии населения к национальной диктатуре, нет, да, пожалуй, нет и вовсе никакого управления. Провинция оторвана от центра. Интеллигенция недоверчива, рабочие угрюмо враждебны, крестьяне подозрительны; население по-прежнему не дается в руки власти и реагирует на ее административные опыты более или менее бурными движениями. Вместо земельной политики бесконечные аграрные разговоры. Центральные ведомства работают вяло и явно не справляются с чудовищно огромными задачами, выдвигаемыми жизнью. Всякое общее политическое руководство отсутствует. Особое совещание барахтается в безвоздушном пространстве, ни на кого не опираясь и нигде не встречая настоящей поддержки...»