— У моего лучшего друга была проблема в семье: сначала было такое чувство, словно потерял косарь, а потом оказалось, что десять копеек выпали. И я сейчас совсем не о деньгах. — Макс потушил сигарету, и я заворожённо смотрела, как тает в воздухе облачко дыма. — Люди не ценят заботу и беспокойство за них, а вот если послать их, то они обязательно среагируют.

— Ты не понимаешь, — дрожащим от слёз голосом произношу в ответ. — Это ведь родители, я так не могу.

Соколовский опускается передо мной на корточки и упирается локтями в колени, сцепляя их в замок.

— Поверь мне, детка, я прекрасно знаю, каково это — иметь ущербного родителя. — При этом на его лице появляется выражение лёгкой печали, и я недоумённо всматриваюсь в его лицо, стараясь не заострять внимание на своём новом прозвище. — И поверь мне, я бы не постеснялся послать её нахер.

Её… Значит, Максим говорил о своей матери… Выходит, у нас больше общего, чем я могла даже предположить.

— А теперь, — он резко выпрямляется и подхватывает меня на руки, отчего я взвизгиваю и судорожно цепляюсь за его шею, — скажи, куда тебя отвезти. И даже не вздумай говорить мне, что ты останешься здесь. Ты не останешься.

Пару секунд я просто смотрю на него и пытаюсь осознать, что всё, что сейчас происходит — действительность, а не игра воспалённого разума. Как, должно быть, здорово — иметь рядом мудрого мужчину с большим сердцем, который готов перевернуть весь мир, чтобы ты была счастливой…

Мой взгляд опускается на его усыпанную родинками шею, и я вновь теряю связь с реальностью. Приходится тряхнуть головой и прокашляться, чтобы ответить.

— У меня есть подруга, я временно живу у неё.

Макс удовлетворённо кивает и уверенно топает к своей машине со мной на руках. Должно быть, я выгляжу хуже, чем мне казалось, раз он держал меня на руках без видимых усилий.

В машинах я совершенно не разбираюсь, но это не мешает мне понять, что она очень и очень дорогая. Я искренне рада за Макса, потому что лично мне никогда не хватит смелости сесть за руль, даже если будет возможность: в любых стрессовых ситуациях, как показала практика, я совершенно теряюсь. Так что, лучшее, что я могу сделать для человечества — это не сдавать на права.

В салоне Макс пристёгивает меня ремнём безопасности, словно я не в состоянии сама этого сделать, и выруливает из моего двора. Я тихо называю ему адрес Алисы и отворачиваюсь к окну, потому что глаза всякий раз цепляются за его родинки на шее, а я не хочу вновь потерять самоконтроль.

Кстати, об этом…

— Мне не понравилось, что ты лапал меня в раздевалке, — словно для самой себя, бурчу под нос.

Но у Соколовского, по-видимому, отличный слух.

— Думаю, очень даже понравилось, — не соглашается он. — К тому же, я ведь позволил тебе дотронуться до моих родинок; почему же я не могу позволить себе дотронутся до того, что хотел я?

От такого откровения температура резко подскакивает, а дыхание сбивается, стоит мне вспомнить, к чему именно тянулись его руки. Но я не могу позволить ему заметить, как легко можно выбить меня из колеи.

— Как ты узнал, где я живу? — перевожу я тему в более безопасное русло.

Макс фыркает, чем успешно привлекает моё внимание. Его кривоватая улыбка пополняет мой личный список «самых сексуальных вещей», которые делает этот парень.

— Увидел тебя на автобусной остановке и не удержался.

Мои щёки предательски заалели: прежде я подобные истории слышала только от Алисы, но никогда парни не интересовались мной лично.

Любопытная, как все девушки, не удерживаюсь от очередного вопроса.

— А заступился почему?

Макс хмурится.

— Потому что терпеть не могу насилие. Особенно, когда дело касается девушки. — Его лицо озаряет озорная улыбка, когда он бросает на меня мимолётный взгляд. — Мучать тебя можно только мне.

Я вновь краснею до кончиков волос, стараясь не вникать в смысл его слов, но ничего не выходит. Если под словом «мучать» он подразумевал «зажимать тебя везде, где только можно», то не знаю, каким способом можно пережить подобные «пытки»…

От греха подальше снова отворачиваюсь к окну, наблюдая, как безликие здания окраин сменяют более презентабельные по мере приближения к центру. Краем глаза замечаю движение и наблюдаю, как Макс тянется к магнитоле. Пара секунд, и на весь салон раздаётся незнакомая песня, с которой я чувствую какое-то болезненное родство (речь идёт о песне «LX24 — Птица (O’Neill Remix)»).

Окунуться глубоко в раздумья мне не даёт горячая ладонь Макса, которая опускается на моё левое бедро. Растерянно распахиваю глаза и смотрю на парня, который не отрывает взгляда от дороги; при этом у него выражение лица такое, словно он держит руку на коробке передач. Пытаюсь спихнуть её, потому что сердце уже колотится как сумасшедшее, но без особых успехов: по-моему, легче поднять «Титаник» со дна океана… Обречённо вздыхаю и отворачиваюсь к окну, но сосредоточиться на панораме не могу, потому что ежеминутно ощущаю на себе взгляд Макса.

Ну и как тут вообще можно о чём-то думать?

Вот наконец машина тормозит у подъезда Алисы, и я хочу поскорее выбраться и сбежать от этого обжигающего взора, но в машине щёлкают замки, и моё сердце испуганно спотыкается. В мои волосы зарывается рука Макса, и он поворачивает меня к себе лицом.

— Ты ничего не забыла, детка? — словно гигантский кот, мурлычет он.

Как можно формулировать свои мысли в слова, когда они становятся похожи на густую патоку?

— Что ты имеешь в виду?

— Не хочешь поблагодарить меня за своё спасение?

Парень ухмыляется во все тридцать два, заставляя меня растеряться ещё больше.

— Спасибо, — выдыхаю, благодарность, но Макса такой ответ явно не устраивает.

— Ну нет, так не пойдёт.

— А как надо? — удивляюсь я.

Соколовский словно этого вопроса и ждал. Не успеваю я опомниться, как его горячие губы накрывают мои, и меня простреливает ударом тока, а внизу живота собирается такой жар, что на коже, наверно, останутся ожоги. Его настырный язык проникает в мой рот, и я рассыпаюсь на атомы; перед закрытыми глазами пляшут высоковольтные искры, а нервы сворачиваются в один гигантский узел. Сама не замечаю, в какой момент отвечаю на поцелуй, вцепившись в плечи Макса с такой силой, что пальцы, вероятно, придётся разжимать домкратом. От удовольствия хочется мурчать и царапать кожу парня ногтями, оставляя на ней багровые полосы. Его рука сгребает мои волосы в кулак, оттягивает, причиняя лёгкую боль, и из моего горла вырывается сдавленный стон. Он припечатывает меня к своей груди, которая кажется мне раскалённой печкой даже через слои одежды, и нет никаких шансов отлепиться от парня, только если он сам не сжалится надо мной.

— Мне никак не удавалось понять, что за херню нёс Кир про «высокие чувства» к одной девчонке, и почему ему казалось это таким важным, — хрипло выдыхает Макс в мои губы, и в животе взрывается фейерверк. — Но сейчас, когда мне хочется затрахать тебя до потери сознания на заднем сидении автомобиля, я, кажется, начинаю понимать, что он имел в виду.

— У тебя нет заднего сиденья, — стону в ответ.

— Но у меня есть вторая машина, — радует он и вновь набрасывается на мои губы.

Мне начинает казаться, что вместо кожи у меня — оголённые нервные окончания, и Макс дотрагивается до всех них разом. В голове такой туман, что я уже с трудом могу вспомнить собственное имя. Его руки проворно расстёгивают мою куртку и забираются под простенький свитер.

— Ближе, — хрипит Макс прямо во время поцелуя, но в моей голове такая каша, что я вообще не могу понять, что он имеет в виду и чего хочет. Но на моё счастье он считает нужным пояснить: — Ты должна быть ближе.

Хотя ближе уже физически невозможно, потому что я ощущаю его буквально всем телом; так жарко мне не было даже тогда, когда я болела ветрянкой и лежала с температурой под сорок. Решаю позволить себе немного больше: оттягиваю край его свитера и провожу ногтями по его груди, слегка царапая кожу. Макс рычит в ответ и буквально сдавливает меня в объятиях до хруста костей; его губы перемещаются на мою шею, и кожу обжигают его болезненные поцелуи-укусы. Вот у меня наверняка останутся следы. Но вместо того, чтобы возмутиться и оттолкнуть парня, мне хочется только кричать от этой сладкой боли. С губ непрерывно срывается его имя, и я уже сама начинаю жалеть о том, что у него спортивная машина (имеется в виду отсутствие заднего сиденья J). По венам бежит чистый огонь, выжигая дотла мысли обо всех, кроме Макса.

В какой-то момент парень задевает локтем клаксон, и на весь двор раздаётся громогласный гудок, который приводит меня в чувство, и я отскакиваю от Макса. Ну, как отскакиваю… Отстраняюсь на пару сантиметров, потому что его стальному захвату позавидует даже бойцовская порода собак.

— Я должна идти, — рвано дышу, потому что кислорода не хватает просто катастрофически.

Пару бесконечно долгих секунд Макс прожигает во мне дыры голодными глазами, а после кивает, отпускает, и я слышу щелчок разблокировки дверей.

На морозный воздух выскакиваю с такой прытью, что позавидовал бы гепард, но из-за сводящих с ума поцелуев мысли в норму так и не вернулись, и я благополучно забыла о том, что сама вряд ли смогу дойти до подъезда с травмированной ногой. Макс выходит из машины, молча подхватывает меня на руки и несёт к подъезду, а я просто смотрю в его лицо, отмечая, что на нём тоже есть эти проклятые родинки, от которых у меня едет крыша.

— Если будешь так смотреть, решу, что влюбилась, — довольно ухмыляется парень, а я краснею до цвета запрещающего сигнала светофора.

На ноги меня ставят только в лифте под клятвенные заверения о том, что до дверей квартиры я доковыляю самостоятельно. Но, разумеется, просто так меня не отпускают: его губы вновь захватывают мои в плен, и я в который раз теряю голову.