«Я не хочу ни слов твоих, ни слез…»

Это как черта. Это как черта горизонта. Черта итога, сложения ли, вычитания, — безразлично, все равно: одно, два, три слагаемых, затем черта и итог, неокончательный, промежуточный, поскольку длится жизнь, но пересмотру не подлежащий; предварительная прикидка, настоятельная необходимость остановить текущий момент; так определяется моряк в открытом море, чтобы не потерять курс, не сбиться с пути, понять, где он сейчас; он уже не может ничего изменить и оказаться в другом месте, но он может понять, где это место и как оно соотносится с тем, где он должен был находиться. Отсюда необходимость передышки, необходимость увидеть свою жизнь, ощутить ее как нечто, имеющее в уходящее мгновенье свою ценность, свою сумму, свое значение и свой смысл. Мать, отец, брат, жена брата, ребенок брата, детство, школа, первые шаги, первые чувства, первые мысли, первые желания, первая правда и первая ложь, первые стихи и первый трепет, первая боль и первый восторг, и отвращение, и слезы, и ночи без сна, и опустошение, туман и крик, и равнодушие, и слова — слова, слова, слова, свои и чужие; и дни, отданные себе, и ночи, отданные кому-то, — все это были слагаемые, из которых должна составиться первоначальная, предварительная сумма, величина, смысл и значение которой были ей неведомы. Но сумма уже была, она уже набралась, уже существовала, и черта была подведена, и дело было только за методом, который не имел решающего значения, за способом, выбирать который предстояло ей самой и от которого, как от перестановки слагаемых, ничего не менялось; в одном случае итог был суммой, в другом — остатком, вот и все.

Она подвела черту:

Так ли это было? Так ли? Да, так. Это и была жизнь, и она была такой, была огромной белой равниной, она простиралась по обе стороны, она была вокруг, белая безмолвная пустыня, безлюдье, наполненное посвистом ветра, — поземка лет, которая не оставляла надежд, которой не было ни конца ни края, где сильное сердце билось сильнее, а слабое покрывалось смертельной коркой льда, где все было враждебно одинокому путнику, шаг за шагом бредущему к намеченной, но, возможно, нигде не существующей, а потому и недостижимой цели. Шаг за шагом, еще шаг, и еще, и каждый шаг — это еще одно слагаемое, влияющее на общий итог, и каждый шаг — это маленький подвиг, смысл которого в преодолении этого пространства, которое, будучи бесконечным, все же имеет свои пределы и, будучи холодным и безмолвным, все же таит в неведомой дали и тепло, и голос, и надежду. И это и есть испытание, и выбор, который всегда с тобой, который ты всегда можешь сделать: смириться, отказаться от борьбы, от следующего и следующего за ним шага; смириться и подвести окончательный итог, лечь на белые простыни холода, завернуться в чистые покрывала смерти, которая прикинется освобождением, и заснуть навсегда в мертвом и равнодушном к жизни неведенье или освободиться от страха и, снова и снова в поту и грязи, преодолевая пядь за пядью пространство своего отчаянья и холода, идти, ползти вперед, до последнего вздоха прибавляя маленькие слагаемые мужества в общий итог победы, пока у руки еще хватает сил передвинуть костяшку единиц на великих счетах жизни.

…И после удаления Сарпедона греки остались с лишним игроком, который, конечно, будет совсем не лишним в эти оставшиеся несколько минут, которые могут оказаться решающими. Смогут ли греки сравнять счет, воспользуются ли они этим преимуществом. Большие электронные часы фирмы «Омега», которые вы видите на ваших экранах, показывают оставшееся до конца встречи время…

«Судовое время четырнадцать часов. Команда приглашается на обед, капитан желает всем приятного аппетита», но Чижов не идет на обед, у него нет аппетита, он не выходит на палубу, он не глядит в бинокль. Куда он бежит и от чего? Он бежит от себя, но разве можно убежать от себя? Ни в Куйбышев, ни в Тольятти, ни в Саратов, ни в Волгоград, ни в Астрахань. Ни в Дербент. Но, может быть, можно укрыться в прошлом? Но, может быть, можно спастись в будущем?

Саратов, Волгоград, Астрахань, Дербент… А что дальше?

В этот день ему исполнилось пятьдесят два года. Чувствовал он себя совсем плохо.

Все было бы совсем неплохо, если бы Сомов мог понять, что случилось с его головой, но как раз этого-то он и не мог понять. Перед ним то возникали, то исчезали какие-то куски жизни, то ли его, то ли не его, словно он сидел в просмотровом зале и пьяный механик перепутал части картины или части разных картин; но все было бы ничего, если бы он мог навести в этом сумбуре хоть какой-то порядок.

И он уцепился за это слово, схватил его и не выпускал: порядок, конечно, все дело в порядке, и спасение было в порядке, нужно было только разложить все по порядку, восстановить порядок, которого не было; да, бесспорно, все дело было в том, что не было порядка, и как раз за этим, чтобы отсутствующий порядок навести, он и помчался за город прямо с поезда.

Вспоминать об этом тоже следовало по порядку: он порядочно устал от беспорядочной столичной жизни, весь день накануне он метался как безумный, хотя сейчас не мог уже сказать, была ли в том необходимость; перед отходом поезда поужинал в вокзальном ресторане, поел безо всякого аппетита, пожевал какое-то мясо, пережаренный картофель, черный от масла, затем ночь в поезде, где почему-то именно зимой портится отопление; холодная ночь на неуютной и жесткой полке, и прямо с утра в  к о н т о р у, к директору: как дела? Дела были плохи. И тут же прошел к себе, сел на телефон, договорился с районным начальством о приемке, обзвонил тресты, сполоснул лицо под краном, вычистил зубы и тут же вызвал институтский «газик» с брезентовым верхом, но, конечно, газик был на ремонте, и директорская «Волга» была на ремонте, и он помчался (время уже подпирало) к себе домой, благо что рядом, где в теплом гараже стоял его восьмидесятисильный любимец, чистенький и заправленный, садись и поезжай. Что он и сделал.

Ну что ж, до этого места он помнил все, как было, голова, стало быть, у него работала исправно, но только голова и как-то отвлеченно, словно это касалось не его, Сомова, а кого-то другого, кого-то совсем постороннего, кто сел в машину и поехал, кто плохо себя чувствовал, но честно исполнил свой долг, который прежде всего, хотя на самом деле прежде всего для него был сын, да и Лиду он еще любил и простил ей все, и не было такой минуты, когда бы он не вспоминал о них; вот и сейчас он вспоминал о них, только ему предстояло еще вспомнить и другое, — в какой связи он вспомнил о них, если он их и не забывал? Зачем?

Он ехал домой, в свою пустую квартиру, дорога была плохой, была гололедица, это он помнил, и темно уже было, и что-то говорил приемник филигранную технику, ряд обманных движений, и он уходит налево, уводя за собою защитников, он спешит, и Сомов тоже спешил, но голова, которая была словно чужая, словно не его, вдруг задумалась и задала вопрос: а зачем? Зачем он спешил, куда он мчался, мчался сегодня, вчера, всю жизнь, в чем состояла цель его скоростного передвижения во времени и пространстве, будто голове было и впрямь неведомо, для чего и зачем, словно не она сама была всему головой, будто он не работал в головном институте, в котором работали вместе с ним немало головастых мужиков, среди которых он, Сомов, был одним из самых головастых. И тут же, ни к селу ни к городу, он вспомнил, как однажды он, и Чижов, и Филимонов отправились на рыбалку в  н а д е ж н ы е  места, ни черта, конечно, не поймали, выпили, как полагается, и купили у рыбаков огромного сома, сомяру, короля сомов на полтора пуда, чудо природы с огромной башкой и необъятной пастью; жалко было даже губить такого красавца, но что поделаешь, таков закон природы: сильный пожирает слабого, даже если слабый вовсе не слаб, как не слаб был сомяра, которого они зажарили, сварили, съели, как не слаб был и Сомов, когда… именем Союза Советских Социалистических Республик попал в сети правосудия и огреб свое, несмотря на то, что был куда как опытен и головаст, несмотря на былые заслуги и награды, несмотря на безупречный послужной список, когда он был признан виновным и Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Союза ССР в составе:

председательствующего — члена Верховного Суда СССР Крашенинникова Г. В.,

народных заседателей Верховного Суда СССР Муксунова К. А. и Сидорова В. И.

при секретарях: Кошелеве Н. Н., Михно А. П., Вертоусове Ю. В. и Ржанициной Л. И.

с участием государственного обвинителя — старшего помощника Генерального прокурора СССР, государственного советника юстиции 2-го класса Солонкина П. П. и защиты в лице адвокатов Брохмана И. М., Урицкого Б. Б., Горелкина А. А., Штакеншнайдера Ю. Ю., Дерюжкина И. И., Друнина А. И., Крошечкина Т. А., Лапина Л. Е., Мамочкина Н. Г., Пушкина С. С. и Письменного Д. О., рассмотрев в открытом судебном заседании уголовное дело по обвинению

Сомова Анатолия Васильевича, рождения… уроженца… по национальности… с высшим образованием, в… году окончил… состоял… исключен… ранее не судимого, женатого… награжденного… и так далее, на основании изложенного и руководствуясь статьей 43 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик и статьями 302, 304, 314 и 317 УПК СССР, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР