Пушкина, по его словам, из привозимых товаров интересовали одни только устрицы.

Устрицы подавались в ресторане Отона. Цезарь Отон, приехавший в Одессу вместе с герцогом Ришелье, содержал ресторан на Дерибасовской улице. Пушкин здесь часто обедал с приятелями, которыми обзавёлся в Одессе.

«Я нигде не бываю, кроме в театре», — сообщал Пушкин брату в первом же письме из Одессы. Он изголодался по театру, соскучился по его волнующей, праздничной атмосфере.

Жители Одессы гордились своим театром, также построенным по проекту Тома де Томона, под наблюдением одесского архитектора Фраполи. Строгий, изящный, со стройными колоннами и белыми стенами, он казался с моря древнегреческим храмом и имел все основания соперничать с лучшими театральными зданиями обеих столиц.

В одесском театре с его ложами в три яруса, райком над ними, партером и креслами могли поместиться восемьсот человек.

При Пушкине здесь давала спектакли итальянская оперная труппа, которую содержал известный антрепренёр из Пизы — Буоноволио. Он ставил оперы итальянских композиторов и чаще всего входящего тогда в славу молодого Россини.

Джоаккино Россини горячо любил свою родину. Его зажигательная музыка звучала в унисон с известиями о революциях, приходившими в Одессу из Италии и Испании. И это придавало ей особое звучание.

Труппа Буоноволио не блистала выдающимися талантами, но всё же это были настоящие артисты, а не те жалкие комедианты, которых Пушкин видел в Кишинёве в зале Крупенского и про которых Горчаков остроумно заметил, что каждый из них играет дурно, а все вместе очень дурно.

Одесский театр знали уже и в других городах России и за границей. Московский журнал «Вестник Европы» в 1824 году сообщал: «В Одессе (пишут в одном немецком журнале) существует несколько уже лет Итальянский театр, имеющий таких актёров, которые смело могут явиться на всяком театре Европы… Репертуар состоит из множества пьес разнообразных, и Россини в Одессе, как и везде, есть любимец публики. Его „Севильский цирюльник“, „Сорока-воровка“, „Ченерентола“ и мн. др. обыкновенно наполняют театр любителями музыки».

По вечерам к освещённому масляными фонарями и плошками одесскому театру подкатывали щегольские коляски, дрожки, спешили купцы, чиновники и простой народ.

Ложи сверкали шелками, кружевами, драгоценными украшениями знатных дам и негоцианток, в креслах темнели мундиры и фраки, в партере и райке одежда зрителей не отличалась ни роскошью, ни строгостью, а лишь свободной пестротой. И, выделяясь из публики обликом и ростом, спокойно оглядывал зал высокий красавец с бронзовым лицом, в ярко-красной куртке, богато расшитой золотом, надетой поверх красной же рубахи, в коротких шароварах с турецкой шалью вместо пояса, из-за которой торчали пистолеты, и в белоснежной чалме на голове — тот самый «сын египетской земли, корсар в отставке Морали», о котором Пушкин упомянул в «Путешествии Онегина» и с которым успел уже подружиться.

Но вот спектакль подходит к концу.