Стас молчал – как господа гусары. Твою мать, долбанные господа гусары!

- Не стоило тебе приезжать, - уже спокойнее сказала Алена. – Просто прими это – ничего больше не будет. Никогда. Я выхожу замуж.

Да, это тоже было вранье, никаких разговоров о будущем у них с Яношем не было. Даже о чувствах. Но какая разница? Со всех сторон одна ложь – так почему она должна стесняться?

Стас молча кусал губы. Лицо его побледнело настолько, что глаза казались почти черными. Он встал, и Алена машинально поднялась тоже. Глядя на нее исподлобья, Стас монотонно, тихо продекламировал:

- Вошла ты,

резкая, как «нате!»,

муча перчатки замш,

сказала:

«Знаете –

я выхожу замуж».

Что ж, выходите.

Ничего.

Покреплюсь.

Видите – спокоен как!

Как пульс

Покойника.

- Что ты несешь? – застонала она.

А в следующую секунду его губы уже были на ее губах, язык нетерпеливо, грубо раздвигал их, пробираясь между зубами. Как это было похоже на тот, самый первый поцелуй! Стас обнял ее за талию и прижал к себе так крепко, что ее охватила хорошо знакомая лихорадочная дрожь. Алена почувствовала, как подгибаются колени. Всхлипнув, она обвила его шею руками. Он собирал губами слезы с ее щек и шептал:

- Милая моя, родная… Я так люблю тебя!

Все исчезло, пропало, растворилось в темноте. Как будто она была без сознания, и лишь яркие вспышки пробивались сквозь черноту. Как они оказались у него в гостинице? Дошли пешком, на чем-то доехали? Она не помнила – ничего.

Маленький тесный номер, узкая кровать. Они срывали одежду так, как будто боялись куда-то опоздать. Как будто оставалось несколько минут до смерти, и надо было успеть – надышаться друг другом. Заполнить собой, раствориться, стать сиамскими близнецами с одним сердцем и одной кровью. Словно вспышки молнии – черты его лица, дорогого, любимого, ненавистного. Закрытые глаза и влажный блеск зубов между приоткрытыми губами. Тяжелое дыхание, едва сдерживаемые стоны.

Его руки – на плечах, на груди, на бедрах. Горячие, тяжелые, сжимающие ее отчаянно, до боли. Пальцы, губы, язык – жадно ласкающие, проникающие в самые сокровенные уголки ее тела. Слова любви – хрипло, задыхаясь. И от них, как в стриптиз-клубе, было ощущение, что с нее живьем сдирают кожу. Она словно истекала кровью, теряя последние силы. Он снова и снова входил в нее, и Алена умирала от наслаждения – от каждого его движения, от тяжести его тела, от запаха кожи и пота. Снова и снова, в смертельном объятии, они срывались в пропасть, полную огня. Чтобы сгореть – и восстать из пепла, как птица Феникс. И начать все сначала…

Стас спал. Он всегда спал после секса так крепко, что его было не разбудить. Алена сидела рядом, положив подбородок на поднятые колени. Все тело ныло, пульсировало набухшей болью. Но эта боль была ничем по сравнению с той, которая рвала ее изнутри. Все, что было раньше… нет, то была не боль.

Забыть обо всем. Остаться с ним…

Нет…

Как она любила его в эту минуту. И как ненавидела. И как ненавидела себя – за то, что поддалась этой слабости. И за то, что собиралась сделать.

Она тихо встала, оглянулась – Стас даже не шевельнулся. Собрала с пола свою одежду, кое-как натянула, путаясь в крючках и пуговицах. Нашла сумку, осторожно открыла молнию, достала кошелек. Положила на тумбочку несколько разноцветных бумажек. Взяла в руку туфли и босиком, на цыпочках вышла в коридор. Остатка сил хватило только на то, чтобы спуститься по лестнице.

Оказавшись на улице, Алена обхватила руками ствол дерева и разрыдалась в голос. Сколько прошло времени? Обеспокоенный мужской голос спросил что-то. Она обернулась и увидела полицейского.

- I don’t speak Hungarian, - с трудом шевеля губами, ответила Алена. - I’m fine, thanks…