— А ты не знаешь, когда в город войдут регулярные части Красной Армии? — спросил Керечен.

— Скоро. Сегодня я был в горкоме партии. Товарищи полагают, что красные части войдут в город завтра.

Сердце Керечена радостно забилось. Он все еще не терял надежды встретить в одном из отрядов своего друга Имре.

— Наши товарищи уже готовят транспаранты, пишут лозунги, — продолжал Силашкин. — Завтра город должен иметь праздничный вид. Выйдет газета. Все, казалось бы, хорошо, но вот только с партизанами немало хлопот будет. Большинство из них — честные и порядочные люди, большевики или сочувствующие, но есть среди них и анархисты. Черт бы побрал этих анархистов! Да и анархисты-то они липовые: нахватались кое-каких фраз — и давай крушить все на свете! Лучше всего было бы разоружить анархистов. Наиболее сознательных партизан нужно забрать в Красную Армию…

— И сколько примерно партизан?

— Кто их может сосчитать? Много. Возможно, тысяч двадцать.

— А где они берут продукты?

— Это для них довольно сложное дело. Они нападают на железнодорожные эшелоны белых и таким образом пополняют свои запасы оружия, боеприпасов и, разумеется, продовольствия. Однако в первую очередь их интересует вооружение. Продовольствием их снабжают крестьяне, несмотря на то что белые сжигают села, жители которых встречали партизан хлебом-солью. Особенно сильно зверствовали белые до тех пор, пока партизаны не окрепли настолько, что беляки стали бояться подходить к ним близко…

Было далеко за полночь, когда Шура напомнила мужчинам, что пора ложится спать, и Силашкин ушел домой.

На следующий день Керечен встал рано, ему не терпелось собственными глазами увидеть, как части Красной Армии входят в город.

На улице ему встретился Покаи.

— На станцию прибыл бронепоезд красных! — закричал он еще издали. — Части тоже подходят…

— Пошли скорее! — торопил его Керечен.

В городе было много народу, а центральная улица вообще была запружена людьми. Свободной оставалась только проезжая часть, по которой должны были пройти войска.

Издалека донеслись звуки духового оркестра, игравшего «Интернационал».

На глаза Иштвану набежали слезы. Он поймал себя на том, что губы его шевелятся, он негромко напевает революционный гимн.

Затем в конце улицы показался целый лес знамен. И в тот же миг тысячи людей громко закричали:

— Да здравствует Красная Армия! Да здравствует Ленин! Долой буржуев! Смерть предателям!

Через несколько минут раздалось цоканье подков по мостовой. Первыми ехали красные конники, и над их головами колыхался лес пик, украшенных маленькими красными флажками…

Войска все шли и шли. От восторженных криков толпы содрогались стекла в окнах домов.

Один эскадрон ехал на лошадях белой масти, другой — на вороных, третий — на каурых.

Молодые конники ладно сидели в седле, постреливая глазами в сторону девушек.

Вслед за конницей шел духовой оркестр, непрерывно играя бравурные марши. За ним следовала пехота. В голове каждой колонны шел командир со знаками различия на рукаве. У политкомиссаров на рукаве алела повязка…

— Вот это армия! Какие молодцы! Не то что бандиты Колчака! — слышалось в толпе жителей.

Покаи и Керечен стояли рядом. Оба до боли хлопали в ладоши, охрипли от криков «Ура!».

— Смотри, как браво маршируют! — сказал Покаи.

Керечен обратил внимание на молодцеватых бойцов, проходивших мимо. Иштван вспомнил время, когда он сам был красноармейцем, только тогда им не приходилось вот так торжественно входить ни в один город. Да и одеты они тогда были не так, не так вооружены, хотя воодушевления и им было не занимать.

«Нет, такую армию никому не удастся победить, — мелькнуло в голове у Керечена. — Она способна сокрушить любого врага!»

Вот уже час шли войска: пехотинцы, артиллеристы, кавалеристы…

Впереди одной роты красиво маршировал статный молодой мужчина, и на поясе его кроме кривой сабли висели револьвер и несколько ручных гранат. На рукаве у него два красных кубика, означающих, что он командир роты. Походка легкая, какая бывает обычно у сильных, тренированных людей.

Керечен впился в командира глазами. Сердце вдруг забилось сильнее.

— Имре! Имре! Дружище! — закричал Керечен, энергично замахав руками.

Имре Тамаш услышал Керечена. Он повернулся в его сторону и радостно улыбнулся другу, сразу же узнав его. Но дисциплина есть дисциплина. Тамаш не мог нарушить торжественный марш. Он только глазами дал понять Керечену, чтобы тот следовал за ним.

Иштван пошел по тротуару, стараясь не отставать от роты, которую возглавлял его самый лучший друг.

Наконец они пришли на огромную площадь, где должен был состояться митинг. Посреди площади была сделана деревянная трибуна. Воинские части выстроились кольцом вокруг нее.

Начался митинг. Недостатка в выступающих не было. Каждого оратора встречали аплодисментами, а провожали бурной овацией и криками «Ура!».

Первым выступил представитель от горкома партии, вторым — от Советов, третьим — от профсоюзов… Затем на трибуну поднялся представитель от военнопленных, который от лица братьев по классу приветствовал Красную Армию — освободительницу.

Керечену с трудом удалось пробраться поближе к трибуне, на которой стояли командиры частей, а рядом с ней — командиры подразделений.

И вот он, долгожданный миг! Друзья крепко обнялись.

— Дружище, дорогой!

— Сколько же я о тебе думал!

— А я!

— Ну, рассказывай!

— Сначала ты!

— У тебя все в порядке? Ты здоров?

— Здоров… А ты?

Оба радостно смеялись, пожимали друг другу руки, хлопали по плечу.

— Имре, дорогой!

— Пишта!

— Когда ты сможешь освободиться хоть ненадолго, чтобы мы могли спокойно поговорить?

— Сегодня вечером, часов в девять. Вот устрою бойцов на ночлег и буду свободен. Не знаю, когда мы дальше двинемся: нужно разбить остатки бегущих колчаковских частей.

— Я хотел бы в вашу часть.

— Зачем? Разве здесь мало работы?

— Работы хватает, но я хочу быть с тобой!

— Я сделаю все, что возможно, — пообещал Имре. — Но ведь и здесь кому-то нужно вести работу среди пленных. Необходимо сформировать интернациональный полк.

— Создадим, Имре, обязательно! С завтрашнего дня и начнем. Костяк полка уже есть.

— Целого полка?

— Может, даже не одного. Полк мы сформируем и присоединимся к вам.

Пока друзья разговаривали, митинг закончился. Солдаты стали расходиться. Керечен назвал Имре адрес, где он живет, и они расстались до вечера.

Вскоре войска ушли с площади, но жители города еще долго не расходились по домам.

Перед домом Шуры Керечена ожидал Покаи.

— Иштван, ты мне очень нужен! — возбужденно сказал он.

— Что случилось? Беда?

— Никакой беды нет. Напротив, я хочу тебя обрадовать хорошей новостью. В лагере среди пленных ведется агитация за то, чтобы желающие записывались в интернациональный полк. На доске объявлений уже висит воззвание.

— Вот и прекрасно! Завтра я сам запишусь.

— А в доме тебя ждет Бела Гомба.

— Что ему нужно?

— А кто его знает! Он не говорит, но сам очень взволнован.

Они вошли в дом, и Бела сразу же, не дав Керечену и рта раскрыть, начал объяснять, что его послали сюда члены кружка Мано в связи с воззванием о формировании интернационального полка.

— Ради бога, не делайте глупостей! — продолжал Бела, умоляюще глядя на Иштвана. — В лагере все словно с ума посходили: хотят вступить в Красную Армию. Подумайте как следует. Разве вы не знаете, что делается в Венгрии? Коммунистов и евреев хватают на каждом шагу! Их мучают до смерти, как здесь колчаковцы мучили красных. Если вы попадете на родину, вы погибнете. В лагере офицеры давно внесли вас в черный список, так что вам лучше и не возвращаться в Венгрию.

— Ну и что? — махнул рукой Керечен. — А разве вы не являетесь свидетелем разгрома армии Колчака? Как этот адмирал ни старался, сколько ему ни помогали империалистические державы, а у власти он и года не продержался. Так неужели вы думаете, что Хорти удастся продержаться дольше? Разве вы не видите, что мировая революция близка?

— Я вижу, что все мы катимся в пропасть. Россия — страна огромная, ее невозможно победить, а Венгрия — крохотное государство… Да и не верю я что-то в быструю победу мировой революции.

— Так что же, ты предлагаешь бросить оружие, которое мы сейчас держим в руках? — разгорячился Керечен. — Нет, дорогой, мы будем бороться, для того чтобы здесь поскорее закончилась гражданская война. Мы должны помочь русским товарищам!

— Пойми, я же вам добра хочу, мне жаль вас. Ну, скажи, какой смысл умереть на чужбине или дожидаться, пока тебя ранят или искалечат? Вы что, этого хотите? Или сесть в русскую тюрьму? Неужели вы не знаете, что вас ожидает? Виселица, тюрьма…

— Мы вернемся на родину с оружием в руках! — с воодушевлением сказал Покаи.

Бела Гомба зажал уши руками:

— Неправда это! Никуда вы не вернетесь! Вместо оружия в руках у вас будут кандалы на руках! Мне вас очень жаль.

— Мелкий ты человечишко, Бела! — Покаи презрительно улыбнулся. — Да, собственно, ты всегда таким и был. Можешь возвращаться в Венгрию и служить лакеем у Хорти, но нас оставь в покое!

— Это ваше последнее слово?

— Да.

— Вы все с ума тут сошли! — Бела повернулся и, не попрощавшись, вышел.

Вечером к Керечену пришел Имре Тамаш. Несколько минут друзья сидели молча. Им так много нужно было сказать друг другу, что оба не знали, с чего начать.

— Ну, рассказывай! — попросил Керечен друга.

— Расскажи сначала ты, где побывал, как жил.

— А может, ты?

— Да рассказывай же наконец!

— Ладно. Только учти, что меня уже не Кереченом зовут. Могу представиться: офицер королевской армии Йожеф Ковач.

Имре всплеснул руками:

— Ну и молодец ты! Я тебя понимаю… Выходит, тебе все-таки пригодился личный знак, который ты мне показывал тогда в лесу?

— Да.

Керечен подробно рассказал другу о своих скитаниях, о встрече с Бондаренко и поездке по Сибири, о знакомстве с Шурой и встрече с белочехами, о лагерной жизни и подпольной деятельности коммунистов, о последней встрече с унтером Драгуновым.