Имре перебил ее вопросом:

— У тебя есть брат? Раньше ты о нем не говорила.

— Не говорила… — Тамара несколько смутилась. — Он живет с мамой на другой половине дома. У него отдельный вход со двора.

— И чем он занимается?

— Да знаешь… — Тамара растерялась еще больше. — Он сейчас нигде не работает… А вообще-то он юрист…

— Он был офицером?

— У нас каждый дипломированный специалист был офицером, но брат…

«Осторожно, Имре! — подумал Тамаш. — Тамара — дочь богатого человека, брат ее — белый офицер. У них много золота. И тогда, когда рабочие голодают, они забивают свинью. Тут дело нечисто. Они, наверно, хотят втравить меня в какую-то авантюру… Брат ее, возможно, служил у Колчака, а она в это время «искала жениха»! Теперь же хочет бежать за границу… Ну, Имре, уноси отсюда ноги, пока не поздно!»

Набросив шубку на голое тело и сунув ноги в меховые тапочки, Тамара проводила Имре до двери. Поцеловала в губы и шепнула:

— Договорились, значит?

Имре кивнул. Тамара вернулась в комнату. И тут Имре услышал, как кто-то подошел к воротам и довольно громко произнес:

— Молот — серп.

— Молот — серп, — ответил ему чей-то бас.

Имре отшатнулся в тень, чтобы его случайно не заметили. Ему было видно, что у другой калитки стояли двое мужчин. Едва они скрылись в доме, Имре вышел на улицу.

По дороге в казарму Тамаш анализировал происшедшее. Тамара считает его недалеким, серым человеком и надеется, что он у нее в кулаке. Ненавидя Советскую власть, она намеревается бежать за границу, заключив для этого фиктивный брак с ним. В Берлине же она избавится от него, быть может, даже выдаст его полиции. Сейчас многие богачи бегут из Советской России…

«Но ей меня не провести. Да и я не посрамлю чести интернационалиста. А о подозрительных типах, которые ходят в дом к Тамаре, нужно поговорить с кем-нибудь из чекистов».

Имре первым делом пошел к Покаи, в библиотеке у которого сидели Керечен, Мано Бек и Бондарь, работавший в ЧК.

Вероятно, по лицу Имре можно было понять, откуда он пришел, потому что Керечен, ничего не спрашивая, сказал:

— Разумеется, ты идешь от Тамары…

Имре, словно провинившийся школьник, низко опустил голову. Вид у него был такой комичный, что все рассмеялись.

— Эх ты, полуночник! — с укоризной заметил Покаи.

— Братцы, я вам должен кое-что рассказать. — Имре тяжело вздохнул. — Только прошу, пусть это останется между нами. Словом, влип я в нехорошую историю…

Они внимательно выслушали Имре, а Бондарь из ЧК поинтересовался, на какой улице находится дом Тамары, сколько там выходов, кто живет, как выглядит брат Тамары, сколько лет ее матери.

Когда Имре кончил говорить, Бондарь переспросил:

— Так какой у них пароль?

— «Молот — серп». Я хорошо запомнил эти слова.

— А не «Серп и молот»? — спросил Мано. — Ты, может, слова переставил?

— Ничего я не переставлял.

— Странный у контрреволюционеров пароль, самый что ни на есть революционный. Тут что-то не так… А ну-ка, как это выглядит на бумаге? — Мано написал на листке бумаги эти слова и, повертев в руке, вдруг воскликнул: — Понял! Понял! Вот мерзавцы!

— Что ты понял? — спросил его Бондарь.

— А вы прочитайте эти слова наоборот! Получится: «Престолом»! Понятно? Это же монархический лозунг! Поздравляю тебя, Тамаш, ты напал на след зверя!

— Я немедленно доложу об этом в ЧК, — заявил Бондарь. — Тамаш, ты все сказал? Ничего не скрыл? Если можешь, постарайся познакомиться с братом Тамары, а с ней самой продолжай встречаться, будто ничего не случилось. Разыграй, что по уши влюбился в нее. Пусть Тамара думает, что ты простачок и клюнул на ее удочку. Узнай, где у них спрятаны ценности. Я полагаю, что мы напали на важное гнездо монархистов. А у тебя, Покаи, как обстоят дела с подругой Тамары?

— Мне кажется, она простая девушка, и все.

— Возможно, но и ты будь осторожен. В случае малейшего подозрения немедленно сообщай мне обо всем. Друзья, надеюсь, все вы и без моего предупреждения понимаете: об этом разговоре никому ни слова! — И Бондарь распрощался с ними.

Убедившись в преступных намерениях Тамары и ее брата, Имре искусно сыграл простачка. Ему удалось познакомиться с братом Тамары, Анатолием Михайловичем Гавриловым, и узнать кое-что о готовящемся заговоре монархистов.

В день, намеченный для свадьбы, чекисты неожиданно нагрянули в дом родителей Тамары и произвели обыск. Было обнаружено много иностранной валюты, золота, а самое главное — найдены монархические листовки, которые явились неоспоримым вещественным доказательством контрреволюционной деятельности.

Пока в доме Тамары шел обыск, Тамаш находился в казарме, не зная, что происходит в доме его «невесты».

Все новости он узнал только поздно вечером, когда в полк вернулся Бондарь, участвовавший в обыске.

— Черт бы вас побрал! — шутливо проворчал Имре, здороваясь с чекистами. — Шесть лет живу в России, наконец-то встретил девушку, которая пришлась мне по вкусу, и тут вы все испортили.

Бондарь, не поняв шутки, метнул строгий взгляд в сторону Имре и сказал:

— Все далеко не так просто, дорогой друг.

— А что такое?

— Скажу позже. Когда ты виделся с Тамарой в последний раз?

— Три дня назад.

— С тех пор ты о ней ничего не слышал?

— Нет, ничего… А почему ты спрашиваешь?

— А потому, что за это время произошли интересные события. Я почти час допрашивал Анатолия Гаврилова, брата твоей красавицы. Он много интересного рассказал. Девица была убеждена, что ты в нее по уши влюблен и женишься на ней. Между прочим, это не первый случай, когда девица из богатой семьи путем заключения фиктивного брака покидает родину. Ты, конечно, ничего не заметил, а из-за тебя в семье разразился настоящий скандал. Родители Тамары во что бы то ни стало старались отговорить дочь от ее плана. Они не хотели выдавать ее за коммуниста, простого крестьянина. Если бы ты был офицером, тогда другое дело…

— Ну, а дальше что?

— Получилось так, что верх взяли родители… Тамару они срочно отправили в Москву, к каким-то своим родственникам.

— Она сейчас в Москве?

— Да… По словам Гаврилова, ей оттуда легче уехать за границу, чем отсюда. Словом, отцу с матерью удалось сломить упрямство дочери и этим самым спасти честь семьи, как они полагают, оградив дочь от брака, пусть даже фиктивного, с большевиком.

— Тамара уже уехала из Москвы? — спросил Имре.

Бондарь пожал плечами:

— Не знаю. Мы послали телеграмму в Москву. Возможно, что твою красотку уже задержали, но ты ее не жалей…

Между тем Керечен ежедневно заходил в штаб полка за письмом, но напрасно. Иштвана в штабе все уже хорошо знали, и ему даже спрашивать ничего не нужно было: кто-нибудь жестом показывал, что письма нет.

Однажды в казарме, где размещались Имре Тамаш и его друзья, появился худощавый мужчина с широкой нарукавной повязкой, на которой был вышит красный крест.

— Ульрих! — обрадованно крикнул Имре, узнав друга. — Как ты сюда попал?

Ульрих по-дружески обнял Иштвана, а затем объяснил:

— Знаешь, получилось так, что я стал начальником городской аптеки. Хозяйка моя сбежала за границу, а я остался владеть аптекой. Но домой-то мне очень хотелось, и я возьми да заяви, что, мол, я офицер и хочу вернуться на родину. Мне сразу же предложили явиться в лагерь для дальнейшего, так сказать, прохождения службы. «Дудки, — решил я про себя. — Обратно в лагерь, да еще к офицерам, я не пойду». Отправился в военную комендатуру и заявил, что хочу добровольно вступить в Красную Армию. Рассказал коменданту, что все мои друзья-товарищи уехали из города с «золотым» эшелоном. Мне ответили, что им очень нужны медики.

— И тебя зачислили в часть?

— Конечно. Несколько месяцев я служил в Красноярске, а потом меня спросили, не хочу ли я демобилизоваться. Я ответил, что хотел бы попасть в интернациональный полк, где служат мои друзья. В штабе армии мне сказали, что вы в Казани, а я-то ведь думал, что вы уже давно в Москве… И вот я здесь.

— Ну-ну, рассказывай дальше!

— Получил я направление, продаттестат… деньги у меня были… и поехал. А Керечен у вас? Что с ним?

— Здесь, в полку, здоров, только очень уж тоскует…

— Бедняга Керечен, — тяжело вздохнул Ульрих. — У меня для него плохие вести… Жена его умерла при родах. В больнице мест не было, она рожала дома… ну и заражение крови…

— А ребенок тоже умер? — спросил Имре.

Ульрих кивнул.

— А когда скончалась Шура?

— Подожди, дай вспомнить… Вы в марте уехали… апрель, май, июнь… значит, в июне, в самом начале…

— Ты был на похоронах?

— Был.

— А дед?

— Дед умер.

— А шурин Дмитрий?

— Он сидит в тюрьме.

— Да, жаль Иштвана, — выдавил из себя Имре. — Как ему об этом сказать?

— Я сам скажу ему, осторожно… Если о таком можно рассказать осторожно… Услышав такие известия, человек или выздоравливает — постепенно, разумеется, — или погибает…

Через час Ульрих, как мог, дипломатично рассказал Иштвану Керечену о смерти Шуры.

Иштван выслушал его молча. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Трое суток Керечен молчал. И товарищи не трогали его.

На четвертый день Керечен подошел к Имре и, положив руку ему на плечо, сказал:

— Теперь и домой можно ехать, Имре!