Личность в постиндустриальном обществе вынуждена учиться жить в состоянии, независимом как от близкого (семья, друзья), так и от дальнего окружения (государство, враги). Социальное отчуждение современного человека проявляется в каждом мгновении. Человек, выходя из своего жилища, даже в публичном пространстве предпочитает замкнутую на себя коммуникацию. Понаблюдайте за людьми в общественном транспорте, они преимущественно стараются не смотреть друг на друга, непосредственное и личностно значимое общение минимизируется. Концентрация на телефонах, планшетах, играх и других гаджетах препятствует коммуникации «человек-человек». Многие люди практикуют уже не разговоры по телефону, а обмен смс (e-mail, viber, skype и т. п.) сообщениями, кардинально рационализируя и тем самым безвозвратно изменяя тип межличностного общения.

В парадигме отчуждения неудивительно тотальное удаление органов публичной власти от обычного человека: «напишите жалобу письменно», «опустите обращение в ящик у входа», «отправьте прошение электронной почтой». Действительные авторы решений, имеющих нормативный характер, почти всегда скрыты бюрократической тайной. Невозможно достоверно узнать, кто приказал отключить лифт, газ и воду, кто изменил движение транспорта на улице, запретил интернет и митинг, кто сформулировал отправленное вам «приглашение на казнь».

В XXI в. наступает идеальный период для установления тоталитарных режимов, когда обособившаяся от населения публичная власть уже настолько независима, что может казалось бы прожить и без большей части населения. «Лишенный своего рационального основания принцип демократии становится зависимым исключительно от так называемых интересов людей, а эти последние суть функции слепых или слишком сознательно действующих экономических сил. Они не обеспечивают никакой гарантии против тирании. Например, в период системы свободного рынка большинство людей восприняли институты, основанные на идее человеческих прав, как хороший инструмент контроля над правительством и поддержания мира. Но если ситуация меняется и какие-либо могущественные экономические группы находят полезным для себя установить диктатуру и упразднить власть большинства, то против их действий нечего возразить – так, чтобы это возражение было основано на доводах разума. И единственное соображение, которое могло бы удержать тех, кто устанавливает диктатуру, – это опасность, грозящая их собственным интересам, но никак не забота об истине и разуме. Поскольку философский фундамент демократии разрушен, утверждение, что диктатура плоха, обладает рациональной значимостью только для тех, кто оказывается в невыгодном положении, и не существует никаких теоретических препятствий для трансформации этого утверждения в его противоположность»[499].

Социальные системы создают иерархии в виде пирамид и горизонталей. В пирамидах – принцип субординации, исполнение норм вышестоящего начальника, в горизонталях – принцип подчинения индивидуума нормам квазибольшинства. Вертикали стремятся представить себя горизонталями в целях имитации демократии. Имитация демократии необходима для минимизации расходов на насилие. Для борьбы с демоническим государством важно помнить, что закона и права нет в материальной природе, закон и право – это придуманные людьми связи, а любое новое правило отражает, в первую очередь, позицию его создателя. Исследователь права не столько ищет смыслы, сколько создает их, в этом принципиальное отличие философа от грибника, интенция которого направлена на поиск уже физически существующих предметов. Открытие новой правовой закономерности по существу есть экстраполяция своих постулатов на нормативные системы других лиц языковыми способами. Мы можем обнаружить неизвестные нам, но уже существующие ранее законы только в археологическом смысле.

Осознав существование противоречий между личными интересами и общественными нормами, человек развивает способности снятия этих противоречий с максимальной пользой для себя. Упомянутую ранее стадию замкнутого пространства внутриутробного развития, в которой эмбрион (возможно будущая личность) начинает взаимодействовать с окружающим миром, находясь в тотально зависимом состоянии, можно сравнить с идеальной тюрьмой, навыки которой прошел каждый человек. Человек начинает исследовать границы свободы, начиная с первых дней жизни, первыми «подопытными кроликами» становятся его родителя. Выйдя из своей первой комфортной тюрьмы, обретя относительную свободу, юный человек начинает познавать закономерности окружающей его действительности, формируя «пространство борьбы» с внешним (чужим) миром за реализацию своих желаний. Требование получить игрушку для ребенка по существу ничем не отличается от требования взрослого человека предоставить место в парламенте или выдать миллион денежных единиц в банке, – человек настаивает на исполнении другими людьми его индивидуальной воли. Родители на требования малыша (возможно, будущего гангстера) реагируют неодинаково, равно как и члены парламента, и служащие банка – на требование состоявшейся личности.

Следует дифференцировать подходы к формированию способности нарушать общие правила для так называемых «обычных людей» и «специальных субъектов». Под «обычным человеком» подразумевается субъект, не имеющий возможности в силу отчужденности от публичной власти и капитала оказывать целенаправленное влияние на права и обязанности других людей, а также на решения государственных институций. К «специальным субъектам» относятся владельцы капиталов и функционеры публичной власти, действия которых могут изменить права и обязанности неопределенного количества личностей, а также повлиять на решения властных органов. Специальные субъекты в состоянии превращать свои личные нормы в общие правила, обязательные для обычных людей. При этом специальные субъекты обладают набором средств, позволяющих лично им (а также в некоторых случаях близким для них лицам) не соблюдать общие нормы.

Процесс формирования индивидуального нормирования наглядно иллюстрирует позиция водителя транспортного средства по отношению к ограничивающим и запрещающим знакам правил дорожного движения. Не существует ни одного водителя, который когда-нибудь не превышал бы скоростной лимит. Почему мы позволяем себе нарушать норму права, зная об ограничении скорости движения на этом участке дороги. Мы знаем, каким способом можно снизить скорость до указанной на знаке отметки и осознаем, что за наше нарушение предусмотрено наказание. Кроме того, мы предполагаем, что у авторов запрета могло возникнуть разумное обоснование для ограничения скорости: близость школы с выбегающими на проезжую часть детьми, извилистый участок дороги и т. д. Но у нас наличествуют иные, свои собственные представления о необходимости соблюдать (или не соблюдать) нормативное предписание. Например, мы не верим авторам нормы, – а вдруг они установили этот знак в период ремонта дороги, но по окончании ремонта забыли его снять. А может, собственниками знака являются беспринципные «гаишники», которые возят этот знак с собой и устанавливают в самых непредсказуемых местах с целью наживы на рассеянных водителях-дачниках. Или знак установлен рядом с резиденцией важного чиновника, который из вельможной прихоти просто так захотел. Или мы торопимся, или полагаем, что нас никто не видит, или нам не жаль денег на штраф, или у нас есть специальные полномочия на несоблюдение общих норм и т. п. У нас может быть много веских причин для нарушения Правил дорожного движения не только в части ограничения скорости, но и в проезде на красный свет светофора, под «кирпич» и т. п. Важно отметить, что механизм формирования субъективной (индивидуально – правовой) нормы у водителя, нарушающего Правила дорожного движения, принципиально совпадает с формированием правовой установки в правосознании насильника, вора, убийцы, взяточника и т. д. Формирование способности нарушать внешние нормативные системы начинается с осознания того, что у каждого могут возникнуть такие обстоятельства, при которых он будет «иметь право» не соблюдать установленную для всех остальных людей норму.