– И чем все кончилось на этот раз?

– Не чем, а где. В полиции. Сначала представитель канадской компании, с которой я заключил договор о распространении кленового сиропа во Франции, сообщил мне, что расторгает договор и порекомендовал двадцать пять лет не появляться в Канаде.

– Почему двадцать пять?

– Это срок давности за подобного рода нарушения в Канаде. Ну, а во Франции…

– Что во Франции?

– Отсидел год. Ты никогда не пробовал петь, Эжен?

– Нет.

– Ты с твоей прелестной спутницей мог бы петь под Стон и Шарден. У меня есть знакомый в Нанте, он все устроит.

Я обещал подумать. Потом мы попрощались и ушли.

– «L'avventura, c'est la vie que je mène avec toi (Вся жизнь с тобой – сплошная авантюра), – по дороге к машине пела Кики припев известной песни Стон и Шарден. А потом сказала: – И точно с тобой сплошные авантюры.

Сели в машину. Кики включила зажигание:

– Ты знаешь, что скажет американка, когда ее познакомят с такими людьми, как Мишель? Она объявит, что это очень деловой человек и у него есть чему поучиться. Немка сразу побежит в полицию. А итальянка обрадуется: надо выдать за него двоюродную тетку Джильду, она тоже очень веселая, через год она выйдет из тюрьмы, тогда и познакомим.

– А француженка?

– Скажет матери: ты знаешь, мама, меня, наверное, скоро посадят.

Поворот Кики не прозевала. Машина нырнула в зелень кустов и оказалась на извилистой дороге, бегущей вдоль моря. Кики затормозила у двухэтажного дома с горящей рекламой «Дикая утка».

– Нам столик с видом на море.

Метр, широкоплечий атлет – такие бывают на обложках мужских журналов – развел руками:

– Очень жаль, мадемуазель, что вы не позвонили заранее. Сегодня у нас много посетителей.

И показал на столик в центре зала:

– Могу вам предложить этот.

Кики повернулась к мне:

– Как?

Я хотел уже сказать «да», но в этот момент обратил внимание на шумную компанию у окна. В центре восседал субъект с огромными усами. А рядом с ним – не кто иной, как Кузякин, собственной персоной.

– Женька! Какими судьбами?

Кузякин выскочил из-за стола, подбежал ко мне, расцеловал:

– Как я рад тебя видеть! Я тебя так люблю, старина! Садись к нам. Вместе с дамой. Это мой лучший друг Женька!

– Я тоже рад тебя видеть, Вадим.

Кузякин подозвал метра:

– Еще два стула.

Меня и Кики усадили между Кузякиным и человеком с усами. Кузякин схватил бутылку виски:

– Давайте выпьем! За Женьку. За его даму.

Я тем временем рассматривал компанию: восемь человек – кроме Кузякина и человека с усами еще трое мужчин и три женщины. Мужчины – в годах, с сединой, при галстуках, женщины – молодые и на удивление одинаковые, светлые от яркой блондинки до каштановой, с одной и той же прической «маленький паж»: челка и прямые волосы, подровненные по линейке у плеч. «Явно на один вкус», – подумал я.

В разговор вступила одна из «маленьких пажей», она начала рассказывать, как собиралась в этом году поехать на две недели в Москву, но передумала.

Кузякин перешел на русский:

– Пойдем свежим воздухом подышим.

Вышли на террасу.

– Красотища-то какая! – Кузякин взял меня за пуговицу. – Баба у тебя, скажу я, класс. Завидую, старикашка, и радуюсь. Молодчина. Как зовут?

– Кики.

– Отличная девка. Бедра – предел совершенства. А губы, губы! Сам-то как?

– Нормально.

– Как дела?

– Не очень.

– Как прошлый раз съездил? Хотя знаю. Наш шеф просил вашего шефа тебя отблагодарить.

– До меня это не дошло, – огрызнулся я.

– Понял.

– А я не понял. Я ничего не понял! Не понял, зачем ездил. Не понял, какому американцу предназначался этот Гоголь!

Кузякин смотрел на меня широко открытыми глазами:

– При чем тут американец? Какой американец?

– Американский журналист, который интересуется Гоголем.

– Ты открывал статуэтку?

– Да.

– Ну?

– Нашел там записки.

– Чьи?

– Немца.

– Какого?

– Того, кто передал эту статуэтку Пичугину.

– Первый раз слышу. Там должны были лежать пакеты с порошками.

– Но немец…

– Брось ты этого немца. Не бери в голову. Все это – вчерашний день, старина. Паст перфектум, давно забытое прошлое. Товара у него больше нет.

– Какого товара?

Видя, что я ничего не понимаю, Кузякин обнял меня.

– Видишь ли, Женя, немец этот – нацист страшный, петля по нему плачет. Сидит себе в Намибии. Как его наши нашли, не знаю. Знаю только, что он в каком-то концлагере санитаром был. А там изобрели особый наркотик. Назвали «Мефистофель». Понюхаешь этого порошка – и все выложишь как на духу. Ты скажешь, что вам он нужен больше, чем нам. И ошибешься. Ко всему прочему это наркотик. И не простой. Я по наркоте не большой специалист, но, говорят, этот особенный, сильнее героина. И главное, его легко синтезировать. Понимаешь, наркотик сильнее героина, и его легко синтезировать. Тот, кто научится его производить, закроет все каналы героина. Пользоваться будут только им. Ты представляешь, какие деньжищи?! Ну и мои шефы решили его заполучить. Маленький образец у них есть, они захотели побольше.

– А почему не через нас?

– Ну да, обычно через вас. Но вы теперь совсем не те. Даже кейсы теряете. Мои начальники решили, что все сделают сами. Знаешь, почему? Не хотят делиться с вашими. И попали в лужу. Нельзя в одиночку. Надо было вместе. Но ты ведь ничего не знал! Наркотик упустили. И теперь надо его искать. Вот эти ребята, с кем я сижу, – мерзавцы. Бандиты. Они обещали меня вывести на человека, который забрал у тебя наркотики. Ведь забрал?

– Не отказываюсь.

– Знаешь, как немцы назвали свой наркотик? «Фельдмаршал».

Его слова про кейс задели меня. Он тоже знает про кейс. Это уже не утечка информации, это слив.

– Что ты знаешь про кейс?

– То, что его увели. А кто увел, выяснить должен ты. Понимаешь, старик, твой кейс и мой «фельдмаршал» повязаны между собой. Ты найдешь кейс, найдешь и «фельдмаршала». Я найду «фельдмаршала», найду и кейс.

Интересно, знает ли он, что Топалова убили? Знает ли он про Плеко? Но спрашивать не буду. Все равно правду не скажет, только дам лишнюю информацию.

– Ты думаешь выйти на «фельдмаршала» через типов, с которыми ужинаешь?

– Надеюсь.

Он хлопнул меня по плечу:

– Когда назад?

– Через неделю.

– Не торопишься?

– Начальство велит.

– Честно скажу, в вашем ведомстве верю одному тебе. Мы с тобой, старик, столько на своих плечах перетаскали – и всё на вторых ролях. Всё – мальчики.

– Что верно, то верно, – согласился я.

– Слушай, – он посмотрел мне в глаза, – а что если тебе… Прости – прощай, и рвануть. Раньше тех, кто не возвращался, называли «невозвращенец», а теперь, тех, кто возвращается, называют «извращенец».

– Легко сказать! А на что жить? Статейки писать и на трамвае ездить?

– Правильно рассуждаешь. Правильно. Потому что в курсе дела. Местные, они поболтают, а красивой жизни не создадут. А красивая жизнь – это самое главное. Здесь я тебе, старикашка, помогу. Как другу. Я тебя люблю.

– Надо подумать. Сразу как-то трудно.

А он продолжал свое:

– Сейчас важно не проморгать. И плотно держаться стаей. Стаей, старикашка, стаей. Только решай скорее. А не то тебя опять кто-нибудь пошлет за Гоголем.

– Знаешь такого Плеко? – спросил я за ужином Кики.

– Слышала о нем.

– Как его найти?

– Спроси у Мотнекки, как найти Капулетти. В жисть не скажут. Я знала Вальтера. Очень порядочный был парень. А он с Плеко был не в друзьях. Так что и я с Плеко не в друзьях.

– А как найти Лиду?

– Очень легко. Ее сейчас бесплатно кормят.

– И сколько лет ее будут бесплатно кормить?