– Я, конечно, знаю кто такие Маркс и Энгельс, могу предположить, что их однофамильцы держат банк, но в Швейцарии так много банков, и они такие разные, что все упомнить нельзя.

– Стало быть, – невозмутимо спросила Мальвина, – не зная, в каком городе находится банк, мы не сможем его найти?

– Не зная, на какой улице находится банк, – уточнил мэтр Люсьенн.

– Но мы хотим вложить деньги именно в этот банк, – настаивал я.

– Вам надо определить условия, на которых вы хотели бы вложить деньги, а потом я вам смогу посоветовать специалиста, который вам порекомендует банк.

– Такое положение во всей Швейцарии? – спросил я.

– Да, – вздохнул мэтр Люсьенн. – Ничего не поделаешь, страна консервативна, а банковская тайна священна.

– Мы поедем дальше по маршруту парохода? – спросила Мальвина.

– Да. Хотя вероятность найти нужный банк равна нулю.

Так оно и оказалось. Мы доплыли сначала до Виве, потом до Монтрё, заходили в банки, листали телефонные книги. Потом Шийон, Вильнёв, Бувре и большой перегон до Сан-Женгольфа.

Мы сидели на палубе. Берег был совсем близко, за небольшой прибрежной полоской горы, высокие, некоторые покрыты снегом. На фоне гор выделялась одна, самая высокая.

– А ведь это может быть Монблан, самая высокая гора в Европе, – вздохнула Мальвина.

– Подплываем к Сан-Женгольфу, – объявили по радио.

Мальвина встала:

– Все прекрасно. Я жизнью довольна. Мне ничего другого не надо. Я счастлива. Я никогда не думала, что можно быть такой счастливой. Ну, если ты не скажешь, что ты тоже очень счастлив, я скину тебя в воду.

В воду меня не скинули. В Сан-Женгольфе не оказалось серьезных банков. В Эвиан мы вернулись на автобусе, всего за двадцать минут.

Вечером мы сидели в ресторане, обсуждали перипетии прошедшего дня.

– Неудача там, где я не ожидала, – причитала Мальвина. – Что будем делать?

– Полетим в Милан.

И пояснил ничему не удивляющейся Мальвине:

– Там есть человек, который может вывести на людей, знакомых с системой банков в Швейцарии.

– Может быть, мы ему позвоним? – предложила Мальвина.

– Позвонить можно, но его вряд ли подзовут к телефону.

И не дожидаясь вопроса, пояснил:

– В Италии есть странный обычай: в тюрьмах, особенно в тюрьмах строгого режима, к телефону арестованных не подзывают. А миланская тюрьма Сгрена – это не карцер для нарушителей уличного движения.

– Ты уверен, что человек, который нам нужен, в тюрьме?

– По крайней мере два года назад он был в тюрьме.

– Но, может быть, за это время его выпустили?

– Вряд ли. За предумышленное убийство троих человек мало не дают.

– И что нам делать?

– Лететь в Милан и добиваться свидания.

– А свидание получить можно?

– Свидание дают только близким родственникам. И только по специальному списку.

– Нам нужно найти этих родственников?

– Боюсь, что найти их нелегко. Надо будет лететь в Сицилию, а там…

– И что делать?

– Будем пытаться получить свидание. Точнее, будешь добиваться ты.

Мальвина не удивилась, только спросила:

– Как?

– Скажем, что этот мерзавец тебя соблазнил, у тебя от него ребенок, и ты хочешь встретиться для того… для того, чтобы его простить.

– Поверят?

– Италия! Там чем неправдоподобнее и чувствительнее, тем больше шансов, что поверят. Завтра купим тебе черную кофту и платок.

– А кто я такая? Я ни слова по-итальянски.

– Ты простая крестьянка. А что касается «ни слова по-итальянски», то ты крестьянка португальская.

– Почему крестьянка? – Мальвина даже обиделась.

– Крестьяне немногословны, их словарный запас невелик. При твоем знании португальского как раз подойдет. Будешь говорить, что ты из маленького португальского городка Сан Бартоломеу. Если врешь, лучше иметь в виду что-нибудь реальное.

– Но Сан Бартоломеу в Бразилии.

– Ты думаешь, кто-нибудь это знает?! В тюрьме-то! По-португальски в Сан-Бартоломеу говорят? Говорят. Кстати, и океан там тот же, что в Португалии. Атлантический.

– Ну, не крестьянка, а что-нибудь посерьезнее, – Мальвина не могла смириться со снижением своего социального статуса.

– Да они и сами поймут, что ты не крестьянка.

– Ну и… – недоумевала Мальвина.

– Надо же им дать возможность показаться самим себе умными. Они потом в баре будут рассказывать друзьям: «Говорила, что крестьянка, но я-то понял». Главное – не социальный статус. Главное – внешность. И тоска в глазах. И не просто тоска, а тоска красивой женщины. Горе красивой женщины – самый надежный пробойный инструмент. И чем женщина красивее, тем инструмент безотказнее. И смена настроения. Это очень важно. Сначала смирение и слезы: «Я простила тебя!» Потом на высоких нотах: «Мерзавец, ты испортил жизнь, испортил жизнь не только мне, но и нашему малютке». И опять смена настроения: «Да, я плохая, я очень плохая». И побольше о младенце. «Он тебя будет любить. Он очень похож на тебя». Словом, главное, чтобы тюремщикам было чего рассказать вечером в баре.

– Как его зовут?

– Микеле. И фамилия Платини. Он почти Мишель Платини, но по-итальянски: Микеле Платини. У футболиста ударение по-французски на последнем слоге, а у него как у итальянца на предпоследнем.

На следующее утро таксист довез нас до Женевы.

Новенький, как с иголочки, почти игрушечный самолет за час доставил нас до еще недостроенного нового миланского аэропорта. В гостинице Мальвина надела черную в обтяжку блузку, отчего ее грудь для поклонников больших бюстов стала объектом насильственного притяжения. А необыкновенного зеленого цвета ультракороткая юбка могла довести до обморока любителей плотных женских ног. Закинутые на левое плечо волосы накрывала шляпа явно с чужой головы, взятая, как следовало догадаться, только для посещения тюрьмы. Я был в восторге:

– Ты действительно похожа на безутешную соблазненную девицу. И что самое главное – никакого интеллекта, одна тоска. Но какая!

Правда, большие голубые глаза не соответствовали образу пылкой южанки, но глаза не переделаешь.

Через час мы были в ужасной тюрьме Сгрена.

Встретили нас если не радушно, то с пониманием. Мальвина молчала, говорил я.

Нет, это категорически невозможно, Синьор Платини не имеет права принимать гостей. Конечно, мы все понимаем. Мы сочувствуем синьоре, простите, синьорине.

Синьорина молчала и хлопала длинными ресницами.

Пришел начальник повыше.

– К сожалению, мы допускаем к синьору Платини только тех лиц, коих он указал сам.

– Но он не знает, что у него есть ребенок.

– Мальчик? – поинтересовался начальник.

– Мальчик.

Неожиданно вмешалась Мальвина и на плохом португальском языке объяснила, что назвала мальчика именем отца, Микеле.

Я пояснил:

– Она назвала ребенка именем отца, поскольку думала, что Микеле приговорят к смертной казни, а она хотела, чтобы имя Микеле сохранилось.

– О, у нас уже давно нет смертной казни! – ужаснулись тюремщики.

– Но она этого не знала. Кто-то ей сказал, что в Италии казнят на гарроте.

И объяснил, что такое гаррота:

– Это когда надевают на шею деревянный ошейник и медленно его сжимают. Пока несчастный не умрет в муках.

Вообще-то ни в Португалии, откуда «родом синьорина», ни в Италии гарроту никогда не применяли, но на тюремщиков это подействовало.

– Какая дикость!

Я продолжал развивать успех:

– Она назвала мальчика не по-португальски, а по-итальянски. Она хочет, чтобы он был итальянцем. Она надеется, что честной и безупречной жизнью мальчик искупит грехи его отца.

При словах «грехи отца» тюремщики понимающе развели руками. А я продолжал:

– Я надеюсь, что заточенный в камере Микеле неустанными молитвами пытается найти дорогу к прощению. Денно и нощно взывая к господу, он наверняка хочет открыть для себя истину и доброту.