– Да, вполне, – произнёс Иван Дмитриевич. – Вы бывали свидетельницей семейных ссор?

– Нет, я всегда уводила детей и сама старалась не присутствовать при безобразных сценах. Но, увы, квартира – есть квартира и невольно приходиться слышать нелицеприятное. Это началось недели две назад, когда выяснилось, что разбалованный господин соблазнил это чистое дитя Лизу. Он испортил ее жизнь своим грубым вторжением.

– Как никто ранее не замечал перемены, случившейся в поведении и господина Шляхтина, и госпожи Дмитриевой?

– Нет.

– Извините за мой вопрос, но не пытался сделать господин Шляхтин непристойных предложений Вам?

– Что Вы, господин полицейский, себе позволяете? – вспыхнула свечой Маргарита Иоганновна, – хотя я и вдова, – рука поднесла желтый клочок к лицу, – но не позволю порочить мое честное имя.

– Маргарита Иоганновна, ради Бога простите за бестактность, но я служитель закона и выясняю истину, хочу полностью изобличить преступника…

– Господа, преступник сознался в злодеянии, – голос воспитательницы дрожал от возмущения, в них читалось: «Что вам еще требуется? Сам убийца бросился в ваши руки? Или вы хотите, чтобы на ваших глазах он совершил преступление и тогда вы будете уверены в его виновности?»

– Маргарита Иоганновна…

– Да, – перебила в раздражении Путилина, – он делал мне не только гнусные намеки, но и непристойные предложения, как и кормилице младшего сына Рыжовых. Он испорченный человек и Лиза пала его жертвой. Если бы не его порок, – она вытерла побежавшую по щеке слезу, – бедный Алексей, – запнулась, – Иванович был бы жив.

– Благодарю, Маргарита Иоганновна, – Иван Дмитриевич налил в стакан из стоящего на столе графина, и подал воспитательнице, – прошу прощения за бестактные вопросы, но служба извиняет мое невольное любопытство.

Воспитательница вышла из кабинета, держа платок у глаз и не поднимая от пола взгляда.

– Каков подлец! – вылетело из губ пристава. – Каков подлец! Его с объятиями встретило семейство сестры, а он…

– Не возмущайтесь, – улыбнулся начальник сыска, – вот из таких людей и произрастают преступники.

– Я не нахожу слов.

– И не надо, – задумчиво произнёс Иван Дмитриевич, – зовите Долбню, посмотрим, что за фрукт.

– Давно вы служите у господина Рыжова?

– Я начинал службу в семействе их отца Ивана Трофимыча, а после его безвременной кончины Алексей Иваныч взял к себе. А по годам лет сорок в семействе Рыжова.

Долбня оказался мужчиной шестидесяти с небольшим лет, высокий, бодрый, с поджарой фигурой. Седина покрывала не только голову, но и опустилась на небольшую бородку. Отутюженная чистейшая без единого пятнышка одежда говорила об аккуратности.

– Каким был Алексей Иванович?

– Добрейшей души был человек, таких в нынешний суматошный век осталось мало. Только, – старик замолчал, обдумывая говорить или нет.

– Что только?

– В семье за главу была Марья Степановна, подпал он был под ее влияние.

– А она?

– Рассудительная женщина.

– Между ними возникали ссоры?

– Упаси Боже, – рука в быстром движении вознеслась в крестном знамении, – славная семья, четверо ребятишек, Ванечка самый младшенький ходить еще не научился. А как появился изверг этот…

– Вы о Порфирии?

– О нем окаянном, как приехал из Екатеринослава, так и началось. Мается бездельем, только, – понизил голос, – к девкам нашим и пристает. Вот и Лизоньку споганил, к Катьке подкатывал, немка и то его внимания не избежала, вот тут раздоры пошли нешуточные. Хозяйка, мол, испортил девку, так женись, ежели ты честный дворянин. А он, а мы по обоюдной страсти, тьфу, – проскрипел старый слуга, – смотреть было тошно.

– Как прошел сегодняшний день?

– Я понимаю Вам надо знать, чем занимался Алексей Иваныч перед его неожиданным уходом?

– Совершенно точно.

– Суматошный, доложу Вам день, мне пришлось нести письмо на квартиру злодея.

– Злодея?

– Как же мне называть молодого барина, если он загубил хорошего человека

– А дальше?

– Когда принесли первое письмо, Алексей Иваныч мне давал распоряжения по поводу его отъезда в Варшаву. Он сделал пометку на письме и отослал вместе со мною, даже не читая. Только занервничал, ему была неприятна вся эта история вокруг семьи. Спокойный человек, доведенный до нервного состояния. Он отослал с письмом меня. Порфирий Степаныч как увидел надпись, побледнел и крикнул: « Посмотри, что этот надутый индюк пишет, мол, подобная вещь не стоит ответа!» он схватил лист бумаги, что—то начертал и отправил со мною обратно. Добавил, пусть ждет в пять часов. Когда я воротился, Алексей Иваныч и Мария Степановна разговаривали с братом Лизы Егором, который пришел за вещами сестры.

– Беседа была спокойной?

– Да, Егор сетовал, что так получилось, вина на обоих молодых людях, что он сам отписал отцу о поведении сестры. После его ухода хозяйка слегла с головной болью, а Алексей Степаныч продолжил мне отдавать распоряжения. Через полчаса, через четверть, не помню, явился изверг, я ему сказал, что хозяин его примет в пять часов, как писано в письме и ни минутой раньше. Порфирий Степаныч от такого аж пятнами пошел, чуть с кулаками на меня не бросился. Оттолкнул со словами,: « Не хочет, я ему устрою» и пробежал в кабинет. Что было дальше, я к сожалению не видел. Были выстрелы, и молодой барин выскочил в расхлестанном виде, оттолкнул меня и побежал по лестнице.

– Сколько выстрелов было?

– Не помню, но наверное три раза бухнуло.

– Три?

– Точно три.

– А пистолета в руках не видели?

– Не заметил, – досадливо ответил Долбня.

– Скажите, а кто находился в квартире?

– Как всегда, кухарка, – начал перечислять старый слуга, – кормилица Катька, наша немка Маргарита Ивановна, тьфу, Иоганновна, я и наша хозяйка Мария Степановна, Егор Дмитриев к той поре уже ушел.

– Понятно, позовите кухарку и как ее величать?

– Мы Симой кличем.

Кухарка была низкого роста, плотно сбита, словно свежеиспеченная булочка, чем выдавала основное занятие. Пухленькие руки держала у груди, нагло выпирающей из платья. Голову повязывала цветная косынка, скрывающая волосы, так что не было заметно какого они цвета.

Остановилась на пороге, словно испытывая неловкость от того, что ее позвали.

– Проходи, Сима, проходи, не стой в дверях.

– Спасибо, – кивнула и прошла в кабинет.

– Скажи, Сима, что сегодня ты видела.

– Да ничего, – дернула плечом, – я ж целый день на кухне, дел своих хватает, и не бываю я в хозяйских покоях, мне это не к чему.

– Но все же?

– То, что господа с братом Марии Степановны в ругань ударились, так я от Катьки слышала, а так, – опять дернула плечом, – тишина и благодать. Хозяева наши смирные, добрые, голос на нас никогда не повышали, с лаской к нам, мы тем же платили, подарки к Рождеству, как полагается в этой семье.

– Молодой барин в кухню захаживал?

Сима покраснела.

– Что о нем можешь сказать?

– Приставучий он, как лист в бане, – тяжело давались слова кухарке, вроде бы и хочется поделиться, но стыд не дает. – Ладно, – решилась она, – как на кухне появится так– то за грудь норовит схватить, пока рядом никого нет, то под юбку залезть.

– Ты жаловалась хозяйке?

– Совестно было.

– Теперь можно и вдову навестить? – вопросительно посмотрел на Ивана Дмитриевича пристав.

– Не можно, а нужно, – и добавил, понизив голос, – если она, конечно, в состоянии нас принять.

Через несколько минут вернулся посланный к хозяйке старый слуга.

– Мария Степановна готова уделить вам время. Прошу за мною.

Свечи тускло освещали комнату, затрепетали мотыльками, когда начальник сыска и пристав вошли.

– Добрый вечер, господа! – произнёсла хозяйка хорошо поставленным голосом. – Извините, что принимаю вас не в надлежащем виде, но обстоятельства выше меня. После случившегося я плохо себя чувствую, поэтому попрошу не занимать много времени.