— Вечером отметим у мадам Шиманской? — спросил Котыч в коридоре.

— Непременно! — кивнул Бартош.

— Пригласим всех?

— Конечно.

— И Вонсовича?

— Его тоже, — ответил поручик, подумав. — Без его снимков не видать нам наград. Он, конечно, гусь еще тот, но пусть будет…

А вкабинете Деникин спросил у Брусилова:

— Значит, газы?

— Не вызывает сомнений, — кивнул генерал. — Здесь, — он указал на снимки, — отчетливо видны батареи баллонов. Добавь маски у солдат… Решились супостаты! Твоя армия готова?

— Передовые части, — ответил Деникин. — Масок не хватает. Но тех, у кого есть, обучили.

Пропустили через палатки с хлорпикрином.

— Ну, и как? — заинтересовался Брусилов.

— Кто-нибудь да попадется, — улыбнулся Деникин. — Или маску плохо подгонит, или схитрит, чтобы легче дышалось. Кашляет потом и блюет. Другие смотрят и на ус мотают. Выдержим!

Пусть пускают.

— Выдержать — полдела, — сказал Бурсилов. — Следует использовать.

— Как? — Деникин с любопытством уставился на командующего фронтом.

— Представь себя на месте германского командующего. У тебя есть оружие, незнакомое противнику, и ты ждешь от него чуда. Как бы ты поступил?

— Применил бы, а затем бросил войска в наступление.

— Правильно. Но для этого нужно привезти баллоны на передовую, выставить их на передовом крае, сосредоточить позади изготовленные к наступлению войска. Смекаешь?

— Они станут уязвимы для огня артиллерии, — сказал Деникин.

— Именно так, Антон Иванович! Нам остается воспользоваться. Сумеешь? Не промахнутся боги войны?

— Снаряды кладут, как пулю в яблочко, — успокоил Деникин. — С тех пор как встали в оборону, постоянные стрельбы. Боеприпасов, слава Богу, хватает. В бой рвутся.

Он внезапно запел, немилосердно фальшивя: Артиллеристы, Брусилов дал приказ!

Артиллеристы, зовет Отчизна нас!

Из многих тысяч батарей За слезы наших матерей, За нашу Родину — огонь! Огонь…

— Вся армия распевает, — сказал, поймав ироничный взгляд командующего фронтом. — Говорят, привезли из Москвы. Пехота тоже поет. Хорошая песня, боевая.

— Я присутствовал при ее первом исполнении, — улыбнулся командующий. — Только никакого Брусилова в ней не было.

Деникин развел руками: дескать, не при делах. По лицу командующего фронтом было заметно, что поправка в тексте песни ему понравилась. О том, что в его армии поют «Деникин дал приказ», Антон Иванович благоразумно умолчал.

— Нужно знать точное место наступления германцев, — сказал, поразмыслив. — Иначе не выйдет.

— Для того у нас и есть эти молодцы, — Брусилов кивнул на дверь. — Пусть летают над линией фронта, все видят и замечают. Артиллерии у нас, слава Богу, много, в том числе трофейной. Снарядов в избытке. Огневым налетом разобьем баллоны, газ потечет на самих немцев. Пока будут суетиться, прочешем шрапнелью изготовившиеся к наступлению колонны. А затем перейдем в наступление.

— В отраву?

— Там нас не ждут, — улыбнулся Брусилов.

— Рискованно, — покачал головой Деникин. — Артиллерией всех не выбьешь, а германцев МНОГО.

— Зато встретят нас в чистом поле, а не в траншеях, откуда их еще попробуй выковырять.

Пустим броневики, от них пехоте спасения нет. Пробьем оборону и растечемся по флангам, расширяя место прорыва. Введем в него второй эшелон и артиллерию — и марш на Варшаву.

— Решились, значит! — кивнул Деникин. — Будем брать Польшу?

— Скорее, истреблять германца на ее территории.

— Я понимаю так, что план утвержден Ставкой?

— Да. Мы начнем первыми. Задача — прорвать оборону противника, броском выйти к Висле и взять Варшаву. В случае если противник завяжет уличные бои, окружить город, блокировать его, но внутрь не лезть. Наша задача не захват территорий, а уничтожение армии супостата. Поэтому — стремительный маневр, окружения и котлы.

— Германец попытается ударить с флангов.

— Разумеется, — кивнул Брусилов. — Но как только перебросит части с других участков, перейдут в наступление Северный и Южный фронты. У них задача скромнее — очистить русские земли от врага. Мы с тобой это уже сделали.

— И что дальше? Перемирие?

— В Ставке рассчитывают на капитуляцию.

— Вильгельм не согласится, — покрутил головой Деникин. — Будет сражаться до конца.

Германцы — упорный народ.

— Увидим, — Брусилов пожал плечами. — Решать будут в Москве. Мы с тобой люди военные и делаем свое дело.

— Вдруг германцы опередят нас? Пустят газ, до того, как изготовимся?

— Вряд ли. Применить отраву не так просто. Один умный человек объяснил мне, что нужна сухая погода и ветер с запада. Я спрашивал ученых, изучающих погоду, и они рассказали. В июне в Белоруссии преобладают юго-западные и северо-восточные ветра, часто дождливо.

Немцы завезут баллоны на передовую и станут ждать. И вот тут мы их подловим! — Брусилов потряс кулаком. — К тому же чудо-оружие, этот человек назвал его по-немецки «вундерваффе», опасно не столько противнику, сколько применяющей его стороне. Слишком сильные надежды на него возлагает на него противник, забывая о прочем. Остается воспользоваться.

— Откуда он столько знает? — покачал головой Деникин.

— Сам удивляюсь, — сказал Брусилов. — Но нам это помогает, потому мотаем на ус и пользуемся. Валериан Витольдович — уникальная личность. Если бы не он, потеряли бы государыню.

= Думаете, немцы взорвали? Что-то не верю я в революционеров.

— Узнают. В Ставке говорили: жандармы и полиция в Москве свирепствуют. Обыски, аресты… Разберутся. Ну, а мы с тобой должны доказать, что русских этим покушением не сломить. Только злее будем.

— Это точно! — согласился Деникин. х*ж* Чем любовь отличается от секса? Последний — фастфуд, набил брюхо — и забыл. Попытка разнообразить секс — это все равно, что на домашней кухне пытаться приготовить изысканное блюдо. Если и получится, все равно жратва. Любовь — это состояние души, когда даже думать об избраннице приятно. А уж ловить ее взгляд, касаться, целовать… Душа наполняется восторгом, ты словно летишь. В своем мире я об этом забыл, а вот здесь пришло…

Секса у нас с Ольгой этой ночью, считай, не было. Когда женщина в первый раз, это не удовольствие. Страх и боль с одной стороны, опасение их причинить — с другой. Хлопоты по устранению последствий… Зато было море нежности. Воробушек пригрелся у меня на груди, закрыл глазки, и мы оба плыли в волнах наслаждения, не желая прерываться. Но жизнь жестока, с рассветом Ольга наладилась уходить.

— Побудь! — попросил я.

— Не могу, — вздохнула она. — В Кремле уже ищут. Не хочу огорчать маму — ей и без того досталось.

— Будет ругать?

— Наверное, — пожала она плечиком. — Хотя свидания с тобой разрешила. Помоги мне одеться!

— Чаю выпьешь? — спросил я.

— Пожалуй! — согласилась она. — Есть хочется зверски.

Никодим, стараясь не смотреть на Ольгу, накрыл нам стол. Мы пили чай, заедали его булками, смотрели друг на друга и улыбались.

= Первое наше семейное чаепитие, — сказала Ольга. — Так забавно.

— Жаль что ты не медицинская сестра, — вздохнул я. — Представляешь, никакого Кремля, строгой мамы, только ты ия. И никуда не нужно спешить.

— Вставать все равно бы пришлось, — покачала она головой. — Но ты прав. Мне нравится медицина и то, что с ней связано. Из меня вышла бы хорошая сестра.

— Лучше врач. В моем мире миллионы женщин-врачей, и многие из них отличные специалисты. Почему здесь не принимают женщин на медицинские факультеты? Ладно, хирургические специальности, но стоматологи, педиатры, гинекологи, терапевты… Я подавал записку твоей матери, но ответа нет. Это глупо — не использовать такой ресурс. Началась война, и сразу обнаружился недостаток врачей. Мужчин призвали в армию, гражданских лечить некому. Спешно стали открывать курсы сестер и фельдшеров, но проблему это не решит. Не желаете принимать в университеты, создайте женские медицинские институты.

— Узнаю Валериана! — засмеялась Ольга. — Вместо того чтобы говорить о любви после первой ночи с женщиной, он о делах.

Я смутился.

— Но ты прав, — сказала она, тряхнув головой. — Скажу маме. Я знаю, почему она не спешит.

Мы не учим женщин на врачей не потому, что консерваторы. Такого нет нигде в мире, общество к этому не готово. Женщине показаться врачу-мужчине нормально, а вот наоборот… Хотя война многое изменила. Проводи меня!

Мы вышли во двор. Там стоял «Руссо-балт», у которого маячили дюжие гвардейцы с офицером во главе.

— Да-а… — сказал я. — Вот такое свидание. Стоило таиться?

— Привыкай! — хмыкнула Ольга. — Это тебе не с медицинской сестрой. Не разочарован?

— Нет, — сказал я. — Аты?

— У меня в душе райские птички поют, — улыбнулась она. — Спасибо тебе за все. За ласки, нежность, даже за этот чай с булками. Мне никогда не было так хорошо. Я благодарна Богу, что он свел нас. Если 6 этого не случилось, я сейчас бы умирала от белокровия, и никогда не познала бы счастья. Прощай! Увидимся!

Она чмокнула меня в щеку и пошла к автомобилю. А я вздохнул и отправился в дом. Ехать в госпиталь было рано, и я пролистал газеты: свежие и не очень, вчера до них руки не дошли.

Репортеры обсасывали покушение на императрицу. Многого они не знали, хотя подробности спасательной операции сообщали точно — свидетелей хватало. Хвалили цесаревича, дескать, несмотря на юный возраст, не растерялся и взял на себя руководство работами.

Приводили число жертв: 59 погибших и 17 раненых, включая императрицу. Суки! Закопать бы этих террористов живыми — головами вниз. Немало внимания уделили моему конфликту с Гучковым. В интерпретации отдельных репортеров он мешал проведению спасательных работ, за что был бит и выброшен за пределы Кремля. Отдельные издания, видимо, близкие Гучкову, помехи отрицали, утверждая, что он, наоборот, стремился помочь, но его не поняли и поступили бесчестно. Ага! Было у нас время о чести думать… Все издания требовали скорейшего розыска виновных в теракте и примерного их наказания. Правительственный вестник опубликовал указы о награждении участников спасательной операции. В списке отмеченных медиков я нашел Елаго-Цехина, которому даровали чин тайного советника. Вот и замечательно! Будет повод обратиться с просьбой.