Девять часов пятнадцать минут. Внизу забегали фотокорреспонденты, оттуда доносится нестройное «ура!». Это очередной удар экскаваторной лопаты пробил наконец-таки в перемычке брешь, и вода, все ширясь, все раздвигая, руша рыхлые берега, пошла сквозь перемычку. Она набирала мощь с каждой минутой, она размывала перемычку, она все более становилась рекой.

Нарын пошел в тоннель! Зеленым цветком нависла над прораном первая праздничная ракета. А на банкет один за другим пятились, вздымая к небу кузова, тяжелые КрАЗы, натягивали страхующие тросы бульдозеры, там висели над самым прораном сигнальщики, делая отмашку яркими искорками флажков, там, на самом острие банкета, словно прокладывая путь среди бушующих волн, мелькали то белый полушубок Хуриева, то выгоревшие штормовки и куртки Пятерева, Бушмана, Сарыгулова, Майляна…

Шел за часом час. А банкет словно не удлинялся, весь тот шквал бетона, скал и грунта, который со скрежетом и искрами рушился в проран, исчезал, казалось, бесследно. Но так только казалось. Проран неумолимо сокращался, особенно после визитов БелАЗа.

Два часа сорок пять минут дня. Снова появляется Бел АЗ. Под восторженные крики мгновенно хлынувшей на банкет толпы он валит в узкую щель прорана очередную связку тетраэдров тонн эдак на шестьдесят, и те касаются стены левого берега. Нарын перекрыт!

Взрываются залпы ракетниц, «ура!», порыв такого непосредственного и общего ликования, который встретишь не на каждом празднике. Да это и есть праздник.

«.Проходит еще несколько минут, и все сто сорок кубов нарынских вод устремились в обводной тоннель», — писала в те дни одна из газет. Если б так было! Тогда на митинге в честь перекрытия, состоявшемся в Кара-Куле на площади Гидростроителей, присутствовали бы и «уэмэровцы». А их почти не было в праздничной толпе, потому что и в пять и в шесть часов вечера сквозь банкет пробивалась почти треть реки, и эту оставшуюся треть тоже нужно было загнать в тоннель. И потому те, кто начинал этот бесконечно длинный день и кому, может быть, в первую очередь надо было стоять на осененной красными транспарантами главной площади Кара-Куля, те оставались на своих местах. Там, на створе, по-прежнему выли гидроподъемники самосвалов, по-прежнему озабоченно суетились сигнальщики, не было только толпы зрителей и гостей, не было шашлыка в десятом тоннеле и тех увлеченных своими обязанностями товарищей из областного управления милиции, которые упорно пытались удалить с банкета вместе с прорывающимися вперед гостями и тех, кто вел перекрытие.

Впрочем, эти молодые начальники и прорабы сами виноваты. Уж больно несолидно они выглядели, не было в них ничего «начальственного», да и сам начальник Управления механизированных работ Хуриев вовсе на начальника и непохож. Вот он стоит и курит, продрогший, голодный и смертельно усталый, стоит в кольце тесно обступивших его таких же усталых людей, и бродит по их лицам медлительная улыбка, которой они не могли себе позволить еще час назад.

— А знаете, братцы, наконец-то у нас есть верхний и нижний бьефы.

Остановка за малым — ГЭС!

Они не спеша обдумывали эту сотворенную своими руками новость, отчетливо представляя, что перекрыли не только Нарын, но и какую-то страницу своей жизни, и, может быть, самую дорогую. Прощай, страница первых палаток и бульдозерных троп, прощай, памятная навсегда эпопея освоения склонов! Начинается новая глава, которая, конечно же, не обещает быть ни проще, ни спокойней, а как уж она сложится, время покажет.

— С перекрытием вас, братцы!