— Ноты, — прошептал Арефьев. — Ноты… А он живой ли?

Пан Вишневецкий, откинув в сторону острые локотки, полулежал на столе. Его седые, пышные еще волосы отражались в черном лаке рояля. Старик крепко спал.

Я споткнулся обо что-то и разбудил его.

Вишневецкий засуетился, стал извиняться, сказал, что сейчас разбудит пани и она приготовит кофе, правда, эрзац, настоящего они не пили четыре года, как «герман пришел и вшиско забрал» в городке и во всей Польше. Я попросил его не беспокоиться и, конечно, не будить пани. Но она тоже уже проснулась и, кутаясь в шаль, выглянула из дверей. Она была маленькая, худая и тоже седенькая.

В мешкане была еще одна комнатка, наверное, детская: за спиной старушки я увидел этажерку и на ней большого плюшевого медведя.

— То моя жена Геленка… — представил пани Вишневецкий. — Прошу, Геленка, каву русским офицерам…

Мы снова стали отказываться. Тогда пани, обнаружив дырку в рукаве моей шинели, предложила ее заштопать. Тут уж я не мог воспротивиться и стянул шинель.

Арефьев тем временем поднял с пола несколько листов и задумчиво стал их разглядывать.

Вишневецкий, заметив это, засмущался.

— Так то неудачно, нехважно! — сказал он, отбирая ноты у Арефьева. И, помолчав, немного, добавил тихо: — Презент. Подарок вам, панове, всем русским жолнежам, готовил. Гимн победе в эту ночь хотел сочинить…

— Давайте сюда ноты, — вдруг оживился Арефьев, — я его спою. Так, без слов…

Вишневецкий посуровел, подобрался и откинул крышку с клавиатуры рояля.

— Проше пана… возьмите други вариант. Сильней он звучит в моей душе.

…В полутемной, холодной комнате дома на окраине польского городка, освобожденного лишь несколько часов назад, зазвучали торжественные аккорды. С ними слился хрипловатый, но еще мощный баритон. Стало вздрагивать пламя в крошечной лампочке. И вместе с ним сильнее забилось мое сердце.

Пани Геленка украдкой утирала слезы.

Во входную дверь сильно постучали. Запыхавшийся вестовой передал майору Арефьеву приказ немедленно выступать. Дальше на запад…