И с тех пор в сумерки, когда над лесом, возвращаясь, скользили чайки, я ходил с канистрой к роднику. Взамен ветхих побитых порожков, ведущих от крыльца вверх на тропу, я врыл в береговой откос свою находку — лестницу. Поднявшись по ее ступенькам, я поворачивал затем направо, на север, — так что прямо передо мной, словно чайки оперением, свежеокрашенно белели снегами горы; или же розовели, синели.

Часто я медлил на пути, задумавшись о нашей жизни. Возможно ли, чтобы здесь — и такое счастье? Ведь обитаем мы на самой обочине жизни, в такой последней, на взгляд мира, нужде и нищете, что и газеты осуждают, и врачебная управа, а, однако, мы точно в раю, и адом кажется нам внешний мир, сановно дающий людям предписания насчет их якобы насущных потребностей. И, грызясь в том кромешном аду ради мнимых потребностей, ради того, чтобы сделать ад еще невыносимей, люди убивают друг друга.

Но несколькими вечерами позже, когда я нес воду по тропе, меня вдруг охватило такое неистовое чувство, какого я в жизни не испытывал. Оно было так неистово, что я не сразу и распознал его, и так необоримо, что я застыл на месте, опустил канистру наземь. Всего минутой раньше я думал о том, как сильно люблю жену, как благодарен за наше счастье, затем мысль моя перешла на людей вообще, — и чувство, вначале безобидное, обернулось ненавистью. Да, ненавистью, и не простой, а ядовитой, смертоносной, яростно пульсирующей в жилах (от нее словно мороз пробежал по затылку и рот наполнился слюной) и направленной на всех и каждого, кроме жены. Снова и снова я останавливался на тропе, ставил канистру, сотрясаемый приступами ненависти. Так всепоглощающа была она и так неукротимо беспощадна, что я поразился — откуда во мне вся эта ненависть? Неужели она мне присуща? Конечно, мир способен возбудить ее своим безобразием, но ведь ненависть моя, похоже, обращена на само человечество? Позднее, когда меня опять забраковали, не взяли в армию, мне пришло в голову, что я каким-то загадочным путем приобщился к вселенской злобе, свирепствующей на земле, или же очутился во власти диких сил, облагородить которые, как пишут, послал в мир человек; или же обуяло меня нечто сродни ужасному Вендиго индейских поверий — поныне страшит индейцев этот мститель чащоб, человеконенавистнический дух терзаемого огнем леса.

А для моей смятенной, охваченной мукой души ненависть была и впрямь как лесной пожар, истребительный и вездесущий, что дышит, мечется и порой даже, словно наделенный бесноватым мозгом, внезапно двинувшись вспять, поражает себя самого; так и ненависть моя была самодовлеюща и всеистребительна. Движение лесного пожара — это ведь извращенное подобие приливов-отливов фиорда: вот огонь налетает на кедровник, кромсает желтыми ножами сухие стволы, и кажется, что пламя приливной волной перекатится через гребень холма. А вместо этого через какой-нибудь час — то ли ветер переменился, то ли пожар чересчур широко размахнулся — образовалась встречная, противодействующая тяга. И огонь не хлынул вверх по склону, а, обратись вспять, накидывается на остатки деревьев, порушенных при первом натиске. Так и ненависть: обратись на себя самое, пожирала меня своим пламенем.

Что это со мной? Ведь в нашем Эридане почти безраздельно царит бескорыстие. Я убедился, что соседи наши способны целый день выжидать, затаясь подобно сказочно-добрым кугуарам, выбирая удобный момент для бескорыстного дела, для помощи нам, для подарка. Великое здесь придают значение улыбке, взмаху руки, веселому приветливому слову. Возможно, соседи и считают нас нерасторопными, но ни за что не дадут этого понять. Я вспомнил, как Моджер крейсирует иногда в своей лодке, поглядывает на наш домишко, чтобы не обеспокоить, улучить минуту поудобней — завезти нам крабов или семги, а платы не примет. Напротив, он нам еще платит за удовольствие дарения своими рассказами и песнями.

Однажды он нам рассказал, как у него на глазах семга утопила орла. Закогтив семгу, орел полетел с ней прочь, но желая делиться добычей со стаей ворон, и кончилось тем, что рыбина утянула его под воду.

Моджер рассказывал нам, что в северных краях, где он рыбачит, есть два сорта льда, голубой и белый — живой и мертвый. Белый лед мертв и наползать не может, а голубой свободно может надвинуться на остров и ободрать как липку, срезать всю красу — деревья, мох, сбрить начисто лишайник со скал и оставить остров голым, как дверь, чинить которую Моджер пришел нам помочь.

Или рассказывал об арктических видениях, о ветрах, таких свирепых, что они пригоняют отлив обратно к берегу, выбрасывают диковинных рыб с зелеными костями…

Вернувшись с моря в сентябре, он любил петь:

Или напевал, вернее, наговаривал своим чудным отрывистым говорком, приводящим на память манеру старого английского мюзик-холла:

И мы тоже сделались бескорыстны — во всяком случае, переменились, отрешась от уставов корыстного мира. Плот Квэггана теперь у нас под постоянным наблюдением, и если волна, порвав крепления, уносит его, а Квэгган не видит или в отлучке, то мы в любую непогоду пригоняем плот обратно — в непритворной надежде, что Квэгган и не дознается, кто ему помог, — но с гордостью, что это мы, опередив других, пришли на помощь.

Никто и никогда не запирает двери на замок, никто не скажет о другом худого слова. Не надо думать, что эриданцы блюдут все канонические добродетели. Но относительно женщин у здешних рыбаков правило: одно дело — жена, а прочим сюда доступа нет. Одинокие рыбаки часто позволяли знакомым жить в покидаемых на лето домиках, но когда возвращались с промысла, то дом становился чист и священ. Как рыбак в городе развлекается — его дело, но проститутку к себе в дом он не приведет. К своему дому он относится, по сути, так же, как и к судну. Любит их сходной любовью. Судно от него неотрывнее, чем дом, и потому любовь к дому как-то самоотрешенней; причина здесь, по-моему, еще и та, что дом для рыбака — хранилище завета честности и независимости, и он (этот почти уже исчезнувший тип человека) сознает, что завет может быть сохранен, только если не коснется дома дурная слава. В сущности, жизнь любого оставалась здесь для соседа закрытой книгой, хотя и была вся как будто на виду. Эриданцы держались самых разных политических и религиозных вер и безверий и, уж конечно, не страдали сентиментальностью. Позднее тут на время осела — отнюдь не по собственному желанию — семья с тремя детьми, и приезжие эти были искренне убеждены, что Эридан «ниже их» и что жить надо сообразно с таким мерилом ценностей: «Как Джонсы, так и мы». Раз беден, значит, и живи по-свински — такова традиция. Они и опустились, погрязли, на солнечный восход ни разу не взглянули. Помню, их неряшество и неумение вызывали у рыбаков весьма едкие комментарии, и все облегченно вздохнули, когда семья перебралась в городскую трущобу — уж там им не приходится таскать воду от родника, а солнце если и восходит, то за пакгаузами. Но даже мы сами не полностью освободились от привычки отожествлять здешнюю жизнь с «неуспехом», хоть пора бы и освободиться. Я живо помню, как мы покачиваемся в лодке на солнечной воде или в холода сидим вечером у огня, в ласковом свете лампы, и вполголоса мечтаем об «успехе», о путешествиях, о хорошем доме и так далее.

И все в Эридане сделано, как говорится, одно из другого, своими средствами и никого не ущемляя: крыши — из вручную нащепанных дранок, сваи — из сосны, лодки — из кедра и лапчатолистого клена. А кипарис и ель сгорают в печке, и дым возвращается в небо.