Его пригласили в ЦК, благодарили. Константину Михайловичу он сказал, что на столе у очень ответственного товарища увидел перепечатанное на хорошей бумаге свое выступление. Против процитированных слов на полях стояло «Здорово!» Почерк хорошо знаком. Через год Эренбург был первым советским лауреатом Сталинской премии мира.

Константин Михайлович осенью 49 года уехал в Китай, где только что была провозглашена Китайская Народная Республика. Он пробыл там несколько месяцев и вернулся с книгой очерков, которые первоначально печатались в «Правде».

Его не было, таким образом, в Москве, когда отмечалось семидесятилетие Сталина. О том, как оно протекало, ему в красках описал с непривычной для него патетикой Горбатов. В присутствии Нины Павловны, которую шеф задержал попить чайку после нескольких часов диктовки из китайских блокнотов.

Горбатов, пожилой уже, грузный, с гулким голосом и властными манерами человек, наблюдал мистерию юбилея своими глазами и теперь буквально захлебывался от восторга, пересказывая с задержавшимся комсомольским задором, кто, как и где сидел, что и кому сказал, как на кого посмотрел Сталин. Нину Павловну потрясло, что он был совершенно искренен. А ее шеф? Взрослые, столько пережившие на своем веку люди, неужели они не понимают, что происходит вокруг? Утешало, по крайней мере, то, что, усиленно кивая и похмыкивая, Константин Михайлович умудрился не произнести ни слова на всем протяжении излияний Горбатова.

— Хоть бы он жил вечно! — воскликнул, закончив рассказ, этот взрослый младенец и опрокинул в рот граненую стопку с водкой, настоенной на березовых почках.

Шеф еще крепче стиснул зубами трубку, которую, быть может, нарочно не выпускал изо рта. Что он по этому поводу думал, оставалось для нее загадкой. И что вообще можно думать? Не слепой же он. Нет, он не слепой. И не трус! Иначе не устроил бы вечер Илье Эренбургу, который просто на самоубийство его толкал. Не будь Симонова, не было бы и вечера. Не было бы вечера, не известно еще, что случилось бы с Эренбургом.

Трус не стал бы писать писем о Каплере и о ее Юзе, хотя она и отговаривала его, просила этого не делать.

Не приходило ей в голову и обвинить шефа в лицемерии. Разве что в лукавстве, в том лукавстве, с которым он умудрялся даже в разговорах с ней уходить от некоторых вопросов. Порой ее злило, а порой восхищало его умение с трубочкой в зубах, с хитринкой в редко улыбающихся глазах как бы обтекать неудобные для разговоров предметы.

В тот вечер Симонов и Горбатов упоминали статью Оренбурга к юбилею вождя. Она называлась «Большие чувства» и рассказывала о том, как обожали Сталина на фронте во время войны, в Испании, в маки.

К юбилею вождя была объявлена амнистия. Политических она не касалась. Нина Павловна по-прежнему раз в месяц ездила в Рязань к Юзу.

Сразу же по возвращении из Китая Константин Михайлович получил указание сдать «Новый мир» Твардовскому. Себя же он обнаружил редактором «Литературной газеты».

Симонов сменил Ермилова, о котором ходил такой анекдот: на воротах его дачи висела дощечка с надписью: «Здесь есть злая собака». Кто-то перед словом «собака» дописал: «и беспринципная».

В своих потаенных записях о первой встрече со Сталиным он перечитал, как Иосиф Виссарионович (ни в коем случае не назвать так в его присутствии: не любит. Только: товарищ Сталин) говорил о необходимости изменения газеты. О придании ей некоей неофициальности. «Так, чтобы она ставила вопросы неформально, в том числе и крупные, такие, какие мы не хотим или не можем ставить официально. Международные вопросы. А если понадобится, и вопросы внутренней жизни».

Он тут же и с удовольствием начал реформировать газету, как четыре года назад реформировал «Новый мир». «Литературка» больше соответствовала его темпераменту. Тут не надо ждать месяцы, пока появится на свет божий то, чем ты полон сегодня.

Все идет в правильном направлении, соглашается Константин Михайлович. Курс, который задает партия, надо отстаивать. Против искривлений, от которых ни одна линия не застрахована, — бороться. От камней, падающих с крыши, — вроде той статьи Маслина насчет «Дыма отечества» — научиться увертываться... Чем больше в твоих руках будет власти и влияния, тем легче справляться и с тем, и с другим, и с третьим. Он плыл в потоке, но верил, что участвует в управлении им...

Роман, за который он рекомендовал Борщаговскому взяться в памятную и тяжкую для обоих минуту, уже написан. Теперь очередь за ним — продиктовать Нине Павловне письмо в правление СП. «Как член секретариата считаю важным отметить, что Борщаговский, в недавнем прошлом допустивший в своих статьях и выступлениях ряд тяжелых ошибок антипатриотического и космополитического характера, очевидно, серьезно пережил и осознал свои ошибки и по-настоящему, по-советски, ответил на суровую критику работой и работой большой, серьезной, какой, на мой взгляд, является его роман “Русский флаг”».

Заступиться за Борщаговского для него так же естественно, как Александра Грина назвать «самым принципиальным и откровенным к4осмополитом в нашей литературе». Или Бубеннова похвалить, который в статье о романе Валентина Катаева «За власть Советов» критиковал книгу «резко, остро, но доброжелательно, помогая автору вернуться к роману и доделать свою работу».

Движимый благим желанием наставлять ближнего на путь истинный и поддерживать его на этом пути, он в письме к совсем недавно раскритикованному им Шкловскому доброжелательно и серьезно разбирал его рукопись, по ходу рассуждений называя Достоевского «самым нереалистичным из русских писателей 19 века, самым большим мастером полуправды, самым большим апостолом всяких мистификаций...»

Казалось, рана, нанесенная им самому себе докладом, заживала. В нескончаемых литературных баталиях стиралась исключительность того, что произошло в тот вечер на собрании московских писателей. Логика борьбы вновь и вновь подтверждала, что он принял тогда верное решение, взявшись за доклад и отстранив от него Софронова. Теперь, укрепив тыл, можно переходить и в атаку. Свое выступление на очередном, XIII пленуме Союза писателей он начинал, тем не менее, с перечисления длинной череды статей в его журнале, которые критиковали космополитизм. Никто не может утверждать, что журнал и его редактор стояли в стороне от острой и опасной драки, на необходимость и даже неизбежность которой указала партия. Но драка продолжается... Кто сказал, что нашей литературе опасность угрожает только справа, со стороны космополитствующих критиков? Разве не было в свое время сказано, что опаснее тот уклон, против которого перестают бороться? И не представляют ли собой такую опасность именно те, кто доводит до абсурда правильно заданную партией линию?! Как тут не упомянуть о слабой и совершенно справедливо раскритикованной совсем недавно пьесе Софронова «Карьера Бекетова», а заодно уж и о всей деятельности Софронова в комиссии по драматургии, где они с Первенцевым, борясь с развалом, навели такой порядок, что никто и пикнуть против них не смел?

Спросите, почему раньше об этом молчал? Да потому, что «не было достаточно смелости и принципиальности в серьезных вопросах». И уж коли исправлять этот свой досадный недостаток, то нельзя не сказать и о том вреде, который наносит литературе групповщина, насаждаемая журналом «Октябрь» и его всемогущим редактором Федором Панферовым.

Аплодисменты, которые не раз вспыхивали в этой части его речи, звучали для него музыкой военных лет, когда он жил с гармонией в душе. Бурей восторгов зал встретил ироническое перечисление последних романов Федора Ивановича — «Борьба за мир», «В стране поверженных», «Большое искусство», которые «настолько неправдоподобны, что в них почти ничему не веришь». Аплодировал даже кое-кто из тех, кто не был с ним заодно, настолько это был сильный, смелый и для многих неожиданный удар, за которым, как сразу пошел ветерок по залу, наверняка что-то стояло...

Этот-то ветерок и портил дело — не будешь же ходить в толпе, брать каждого за грудки и доказывать, что «ничего за этим не стоит», кроме позиции писателя, который всей душой печется о том, чтобы партийная линия в литературе проводилась без искажений, без эгоистических примесей.