ПОВЕСТЬ О Г. БОРДЕРО, КОМИССАРЕ НА БИРЖЕ, И О ГОСПОЖЕ МИНЮТИНШЕ

Г. Перигорд, мой земляк, для которого возил я карету, умер, вдова оставшаяся после его, всех отпустила, и так я теперь площадь топчу. Пошел я представить себя к одному моему другу, который отпускал в наем кареты в улице старых Августинов. Как был на мне доброй кафтан, то дал он мне возить один экипаж. Всякий день ездил я после обеда взять г. Бордеро, который был у него один из толстых наемщиков на Бирже, для отвозки его то в ту сторону, то в другую, и почти всегда с женщинами, которые не были б лоскутницы.

В один день отвез я его на конец глухого переулка Оранжерей, откуда вошел он в Тюиллери, и мы остались раздобарывать, лакей его и я, о том и о другом, и как он мне часто рассказывал самые тайности любовниц своего хозяина, который имел всякий день новых, спросил я у него, не знает ли он эту, за которой мы приехали, и куда ее повезу? Право, я не знаю ничего, отвечал Лафлиор, так его имя; все, что я знаю, то сегодня поутру приходила какая-то горничная, которая, выходя, сказала ему, что ее хозяйка будет в Тюиллере в четыре часа вечера.

Лишь только Лафлиор окончил, как мы увидели г. Бордеро с двумя женщинами, кои за ним шли, из них одну признал Лафлиор за горничную сего утра.

Когда вошли они в экипаж, не знали, куда ехать. Между тем, наконец, на ярмарку с. Лаврентия, где я их и высадил. После того, как лакей проводил их в игру Комической оперы, пришел он по меня, я приоправился и отдал моих лошадей стеречь; оттуда пошли мы гулять и выпить на ярмарке рюмку вина.

Как игра приходила к концу, Лафлиор подошел искать своего хозяина, а я моих лошадей, потом он пришел ко мне опять сказать, чтоб я не беспокоился, потому что господин Бордеро будет ужинать со своей компанией у Дюбоа; отдал я опять моих лошадей на сбереженье, и сам пошел я отыскать его в сказанном месте; потому что тут нет манеру, чтоб лакеи служили за столом.

Мы очень долго дожидались, Лафлиор и я, поужинать остатков, когда они будут за десертом; но мы пропустили сделать Мальтийский крест, как вы впредь увидите.

Госпожа Дюбоа отвела г. Бордеро и этих женщин в залу с завесами в среди сада, и наши ребята изряднехонько покушивали, как прибыл аглинский милорд с девицей Тонтон из Комической оперы, одна из ее подруг и мещанин в компании, одетый в черном.

Все эти также спрашивали ужинать, и поместили их в малом кабинете со стеклами при входе в сад.

Ожидая остатков поужинать, забавлялись мы, Лафлиор и я, выдалбливать бутылку вина, на счет нашего мещанина, в кабинетце подле залы; и в это время г. Бордеро и девица Тонтона, которые имели желание некоторой вещи, вышли каждый из своего места, чтоб сходить в уголок, так что они столкнулись нос с носом при хорошем свете Месяца.

Лафлиор сказал мне, увидя входящую девицу Тонтон, которую Хозяин его имел на содержании и однако покинул ее по причине больших ее затей.

Девица Тонтона узнала тотчас моего хозяина, и говорила она ему так, что мы слышали: Ах, это вы, г. Бордеро, однако ж, вы здесь не одни? Тут ли вы ужинаете? Это очень изрядно для вас, которая из наших сестер в партии? Ведь ты за козами бегаешь. Я не знаю их, отвечал г. Бордеро, с тех пор, как перестал бегать за тобой. Ты очень невежлив, мой толстый друг, возразила другая, и чуть было, для заплаченья за ругательство, какое ты мне делаешь, не приказала я дать тебе несколько палочных ударов. Так вы с каким-нибудь тут волокитой? сказал г. Бордеро. Да, да, негодяй комиссаришко, и ты их тотчас увидишь. Тогда ж стала кричать во все горло: Ко мне, милорд, ко мне! меня обижают.

Вдруг тотчас вот милорд, другая девка и тот господин, кои прибежали посмотреть, что такое. Отмсти за нас, милорд, сказала Тонтона, нищему кассиру, которой смеет поступать со мной, как с подлой, а тебя считает за негодного. Ну же, милорд, ну же, говорила она, пихнув его и, видя, что не трогается он, сказала: Отвесь ему ударов двадцать запором.

Ты дурак, покойно сказал агличанин г. Бордеро, после чего пошел он прочь; но девица Тонтона его остановила, сказав ему: Что ж, Милорд, разве так-то вы поддерживаете славу женщин? Чего же вы желаете, сударыня, чтоб я сделал, выговорил он, хотя бы я всю рожу изрубил этому человеку, но вы навсегда останетесь танцовщицей Комической оперы?

Тонтона хотела ему ответить, как услышали мы дьявольскую суматоху в зале, в коей били бутылки, рюмки, а блюда летели в сад. Это одетый в черное платье производил столь шумный беспорядок по причине, что был он муж дамы нашего Хозяина. Туда вошли, как он бил пинками по заднице и налагал имена, кои не были ни хороши, ни честны, горничной своей жены, коя, в углу стоя, плакала.

Эта ссора прекратила другую. Сие забавно, сказала Тонтона, коя больше не думала о своем бесчестье, как, господин Минютин! нотариусовы жены перебивают лавочку и у всесветных девок? Это слово подняло мужа как кипучее молоко; он хотел броситься на жену свою; но господин и госпожа Дюбоа, кои опасались соблазна со стороны полиции, кинулись на него и схватили его поперек, так что не мог он движения делать, а только языком, который произносил прекраснейшие вещи в совете.

Однако, наконец, мало-помалу он утих, потому что госпожа Дюбоа доказала ему гладцой, что он более виноват, нежель его жена, которая в первый еще раз у них, а он к ним ходит всякий день сам третей и сам четверг.

В заключение всей суматохи принесли опять вина и заставили пить мужа и жену, чтоб их вместе помирить. Г. Бордеро сказал свое имя господину Минютину, и предложил ему делать удовольствие на Бирже и в других местах, когда он будет иметь нужду в крепком его сундуке: нимало не имейте подозрения во всем этом, г. Минютин, сказал мой мещанин, ибо, право, поистине, ничего тут худого нет. Третьего дня видел я госпожу вашу супругу в первый раз нечаянно в Комедии, говорили мы о Комической опере, и она сделала мне честь согласием ехать сюда со мной. Много труда имел уговорить пойти со мной к ужину, который ты разбросал наземь, но надобно заказать другой, ибо, как видно, вы голодны. О! никак, сударь, сказал нотариус, но воистину, если об этом сведают, то я совсем погиб в моем собрании.

Не опасайтесь, полно, сударь, сказала г. Дюбоа, я так сделаю, что девица Тонтона и подруга ее ни слова не молвит. Я знаю, как мне приняться, чтоб заставить их молчать; что до милорда, то он говорить не смыслит, и ему не поверят, когда женщина, как я, станет говорить противное ему.

Милорд и обе девки вошли уже в их кабинет, не заботясь о нотариусе, как завидели они, что весь мятеж утих, и девица Тонтона, коя не больше имела желчи, как голубь, нашла ужин, приготовленный для четверых превосходительным для троих.

Новый ужин принесен, сели за стол, и как ничего больше не было говорить особливо, то приказали нам, Лафлиору и мне, служить, и какой был у них разговор и примирение, то оное вы тотчас увидите.

Я это писал моим манером, как и остальное, но как всякий говорил в свою очередь, то и сделало мешанину от слов он сказал, он отвечал, он говорил, он промолвил, он продолжал, и так, что я сам себя не узнал. Это много меня беспокоило, но писец мой с Убогого дома подал мне отверстие для избежания смеси, кое было в том, чтоб сии разговоры положить на бумагу вопросами и ответами, точно так, как говорят в комедиях, и так то я сделал. Помните одно то, что говорят только трое, потому что горничная, Лафлиор и я слушали, не произнося ни слова.

Вот как это начал г. Бордеро.

Г. БОРДЕРО. Право, я очень рад, что свел я знакомство с таким человеком, как вы. Я всегда буду себе правдивым почитать удовольствием, чтоб вам служить.

Г. МИНЮТИН. Вы, сударь, иного мне чести делаете. Я всем сердцем приемлю предложение ваших услуг. Так время жестоко, что никак не можно себя содержать без помощи своих друзей, а особливо в наших чинах, потому-то мы видим нашей братии столько опрокинувшихся.

Г. БОРДЕРО. По крайней мере, то правда, что вы говорите, г. Минютин; однако также сказывают, что вы очень высоко нос поднимаете.

Г. МИНЮТИН. Как же инак изволите сделать? Не должно ли поддерживать благородство? Знаете ль вы то, что нас разоряет? Это расход наших жен.

ГП-ЖА МИНЮТИНША. Носеночек мой, я не должна быть включена в это число.

Г. МИНЮТИН. Так же, как другая, госпожа Минютинша, так же, как другая.

ГП-ЖА МИНЮТИНША. Разве хочется вам, чтоб я одевалась так, как прокурорша?

Г. БОРДЕРО. Как это гадко.

Г. МИНЮТИН. Надобно по своему состоянию. Мне кажется, вы больше не вспоминаете о том, что мы были.

Г. БОРДЕРО. Я бы очень рад был сведать об этом. Если вам не трудно.

Г. МИНЮТИН. Нимало. Я не из тех людей, кои скрывают то, что они были, по сделании своего счастия.

Г. БОРДЕРО. Это славнее для вас. Пожалуй-ка, расскажи нам немного вашей истории, г. Минютин; я прозакладую сто пистолей, что она заставит нас смеяться.

Г. МИНЮТИН. Пусть так будет, зачну ж я вам сказывать.

ГП-ЖА МИНЮТИНША. Нет, нет. Пусти меня рассказывать господину…

Г. БОРДЕРО. Да, я думаю, что это забавнее будет, как она расскажет.

Г. МИНЮТИН. Так ин дать ей пользоваться ее преимуществами в желании по парижскому обычаю.

Г. БОРДЕРО. Я вас, Господин Минютин, люблю в таком нраве… Я считаю, что мы вместе наделаем много хороших дел. Потому что я бываю иногда годным на закуску, так как вы меня видите. Нут-ко, за наше здоровье, это много все говорить, не пивши. Вино как вода. Начинайте, сударыня: я слушаю всеми ушами.

ГП-ЖА МИНЮТИНША. Нечаянный случай нас одолжил нашим счастием; прежде замужества моего была я простая подлая девка, работая в лавке у модной торговки в улице с. Гонория. Я имела, как вы видите, лицо довольно сносное, что было всей моей надеждой. Г. Минютин тогда был канцеляристом в Судебной Палате. Лавочная девка и подьячий скоро сводят знакомство. При первом свиданье с сим господином, любовь заставила исчезнуть надеждам, какие основала было я на моих прелестях. Оба мы свободны и, не имея никого, кому б давать отчет в наших делах, мы считали себя полномочными располагать себя, как хочем. Я оставила мою торговку, а он сделался банкрутом в Судебной Палате, и Аглинский порт видел возженный пламенник нашего брака.