— Но, дитя мое, — отозвался Джаявар, — ты и так уже бегаешь по этому миру, потому что место, о котором я говорю, находится здесь, где мы сейчас стоим. Каждый день мы наслаждаемся его красотой. Мы нюхаем цветы, гуляем под деревьями. Пьем воду, текущую с гор. Этот мир, какого не найти больше нигде во всей вселенной, лежит у вас под ногами. И это наша родина.

Люди засмеялись и захлопали в ладоши.

Джаявар подал знак Бона, чтобы тот подошел. Они вдвоем держали плавучий фонарик, пока женщина поджигала на нем свечу.

— Поскольку мы обитатели этого мира, мы и должны защищать его, — продолжал Джаявар. — И должны просить прощения за то, что рубим деревья, за то, что пачкаем воду, за то, что едим растения и животных, за то, что мы загрязняем воздух. Именно в эту ночь мы пускаем наши плавучие фонарики по реке и просим прощения у Земли за ее осквернение.

Медленно опустившись на колени, Джаявар и Бона поставили свой фонарик на воду и осторожно отпустили его. Река приняла это подношение, закружила его и понесла вниз по течению. Люди на берегу оживились. Джаявар выпрямился, поблагодарил Бона, после чего жестом пригласил остальных детей подходить к краю помоста и спускать свои фонарики. Сам же он отступил в сторону, освобождая им место. Бона поклонился, а потом, улыбаясь, побежал вдоль берега. Десять детей торопливо прошли к краю помоста, спустили свои горящие фонарики на воду и отошли, чтобы следующие десять ребятишек могли сделать то же самое. Процесс продолжался, огоньки плыли по реке, напоминая в темноте мерцающие звезды, но эти двигались и вращались. По обоим берегам реки кхмеры и даже некоторые сиамцы хлопали фонарикам, которые, в зависимости от вкуса ребенка, были разными по размеру и по-разному украшены.

Когда последний фонарик был спущен на воду, праздник продолжился. Люди веселились, хлопали в ладоши, пели. Дети плескались на мелководье, а взрослые пили рисовое вино из бамбуковых сосудов. Фонарики продолжали мерцать неровным светом, бросая отблески на фигуры Вишну и Шивы, вырезанные на прибрежных валунах.

Аджадеви подошла к Джаявару и взяла его за руку, улыбаясь последним огонькам, скрывавшимся за поворотом реки, и детям, бегущим вдоль берегов вслед за ними.

— Ты был прав насчет этого мира, — сказала она. — Во всей вселенной есть, может быть, только одно такое место, и мы не должны относиться к нему, как к чему-то обыденному.

— То же самое я мог бы сказать про тебя, — отозвался он, поворачиваясь к ней лицом.

Она улыбнулась:

— Помнишь свой первый такой праздник? Тогда твой фонарик все время кренился и крутился на воде.

— В то время как твой проплывал мимо?

— Мне кажется, что ты положил на него слишком много цветов, чтобы произвести на меня впечатление.

— А когда я не пытался впечатлить тебя?

Из-за поворота реки донеслись возбужденные голоса и веселый смех. Улыбка Джаявара тут же померкла, и Аджадеви решила, что он подумал о своих детях. Они всегда были в восторге от этого ночного праздника, равно как и Джаявар, который постоянно находился рядом с ними, помогая им мастерить плавучие фонарики и спускать их на воду.

— Ты сейчас слышишь их? — спросила она.

— Кого? Детей?

— Твоих детей.

Он поднял глаза и посмотрел на усыпанное звездами небо.

— В моих снах они часто разговаривают со мной. И тогда мне не хочется просыпаться. А что касается Бона — он ведь действительно нашел меня. Иногда мне кажется, что это они послали его ко мне, что они живут в нем. Я угадываю их черты в его улыбке, в том, как он двигает руками, когда разговаривает, — совсем как Чиви, когда она хотела что-то подчеркнуть.

Аджадеви улыбнулась и поцеловала его, а затем усадила на край помоста так, что их ноги погрузились в воду.

— Сегодня этот праздник важен, как никогда ранее.

— Почему?

— Потому что скоро мы пойдем войной на наших врагов, а ничто так не оскверняет землю, как войны. Скоро свершится много такого, за что нам нужно будет просить прощения.

Он кивнул.

— Через несколько дней сюда прибудут остальные сиамские наемники, и тогда нам нужно будет выступать.

— Когда ты отправишься в поход, Джаявар, когда поведешь за собой своих людей, ты должен делать это как король.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты уже продемонстрировал народу свои лучшие качества — какой ты внимательный и благородный, какой хороший и чистый. Но теперь ты должен показать свою свирепость. Чтобы быть предводителем львов, ты сам должен быть настоящим львом.

— Тебе не стоит беспокоиться о том, как я поведу своих людей, Аджадеви, как не нужно беспокоиться и о силе моей руки, сжимающей саблю. То, что я закопал свою жажду мести, еще не означает, что она утолена. То, что я был убит горем, не значит, что я забыл о своем долге.

— О твоем предназначении, Джаявар. О твоей судьбе.

— О судьбе Ангкора. Именно за него я буду сражаться, ради него готов убивать.

Она повернулась к нему лицом.

— Хорошо.

Он шагнул в воду, которая доходила ему до коленей. Протянув руку, он помог ей спуститься с помоста.

— Давай отпразднуем эту ночь с нашим народом, — сказал он. — Будем праздновать все вместе, все как один. Потому что скоро начнется война, и такого смеха, какой раздается сейчас, мы не услышим очень много долгих дней.

Этой же ночью, но намного позже, Тида лежала с Индраварманом на его громадном ложе, которое, на китайский манер, было приподнято над полом и застелено мягкой тканью. Шелковая простыня была отброшена в сторону и до половины сползла на пол. Под покровом почти прозрачной противомоскитной сетки обнаженная Тида лежала на боку лицом к Индраварману. Она уже некоторое время притворялась спящей, надеясь, что и он закроет глаза, но он полулежал, опираясь на локоть, и пил рисовое вино. В основном он был неподвижен и молчалив, но время от времени что-то бормотал себе под нос.

Обычно Индраварман быстро засыпал после их яростных любовных игр или же отсылал Тиду, но, похоже, этой ночью он был чем-то озабочен, и это не давало ему уснуть. Она знала, что в его распоряжении целый гарем чамских женщин, и хотела бы, чтобы сегодня он позвал к себе одну из них, как он иногда делал. Вскоре уже должна была взойти луна, и она переживала, что может опоздать на тайную встречу с Воисанной. Дыхание Тиды начало учащаться. На спине выступили мелкие капельки пота. Она представила Воисанну, ожидающую ее в ночной тьме, и запаниковала, боясь, что ее не дождутся.

Тида открыла глаза и медленно села. Она вытерла лоб и посмотрела на хмурое лицо Индравармана, стараясь не переводить взгляд на его обнаженное тело.

— Не могу заснуть, о великий король, — тихо сказала она. — Слишком жарко.

Он отхлебнул еще вина.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я… я бы хотела вернуться к себе. Там ветерок дует намного…

— Ветер ночью вообще не дует. Боги в это время не проказничают.

Она опустила глаза и нервно потерла руку.

— И все же, о великий король, я бы хотела… я бы хотела уйти, если можно.

— Я кое-кого жду. Как только она появится, уйдешь.

— А она…

— Молчи, женщина! Не забивай мне голову своими бессмысленными вопросами и причитаниями. Когда она будет здесь, ты уйдешь. Не раньше и не позже.

Страшась его гнева, Тида вся сжалась и отодвинулась на край ложа. Она знала, на что он способен, и догадывалась, что только красота уберегает ее от его кулаков. Индраварман бережно относился к красивым вещам, а для него она была лишь вещью, мало чем отличающейся от золотой статуи.

За окном в дальнем конце комнаты она увидела слабый свет и забеспокоилась, решив, что уже взошла луна. Они, наверное, ждут ее, думая, куда она подевалась, и готовясь уходить.

— Нет! — неосознанно прошептала она, заламывая в отчаянии руки.

Индраварман нахмурил брови.

— Что?

— Нет, ничего… о великий король. Можно мне немного вина?

— Почему ты просишь? Раньше ты вина никогда не пила.