Поиск
46.
А в четвертом часу
небо все же промокло, и крыши
потекли, и листву понесло
по заторам осенних ручьев.
День некругло писал у тебя на губах,
и некруглые буквы
составлялись в такие слова,
что словам стало тесно,
и теперь между нами
они оказались запрудой,
помехой для рук и для глаз.
Пусть ручьи унесут
эту тяжесть, пусть дожди
корни каждого слова омоют —
слушай, как размокают небесные путы,
разбухают подземные реки,
слушай дождь у меня под рукой —
И услышишь...
47.
Я говорю от первого лица
на языке, в котором точат слово
о слюдяные крылья стрекозы.
Природный звук вслепую
ищет место. Минуя
риторические тропы,
за длинноногим сумеречным светом
выходит в поле, кличет,
в било бьет.
Цевницы древних, даже и в земле,
ему послушны. На этом звуке
отдыхает время — так плещет
голубиное крыло
над самым ухом посредине сна.
Пускай слова пронзают
хрупкий воздух,
как кости в рыбе разрезают плоть,
ножи линнеевского каталога,
той странной, укрепившейся в латыни,
таблицы, где захваченный врасплох,
я, человек, в родстве с нетопырем,
летучей мышью, подгрызаю корни
воздушных рощ...
48.
Много званных, но избранных мало —
научи в воскресенье,
когда уже листья давно облетели
и пусто вокруг - на горах
видеть дальше: и реку, и дом
у реки, где мы встретились
и куда заходили прощаться
насовсем. Видеть солнце
и висящего ястреба - осеннюю
бабочку, смятую между стекол
небесных. На свету видеть ночь
и больничную лампу и тебя,
но теперь уже девочкой, ты
подходишь и младшего брата
целуешь, и глядишь в темноту:
"Вот, мы избраны, значит,
тьма станет светом, мы встретимся
и под утро, бесполые, выйдем
в осень, и весь этот свет
назовут воскресеньем...
49-51.
Подтянуть к небесам
что созрело, что к смерти готово.
Ничего не писать,
не писать, но работать над словом.
Двухнедельный глоток
жгучей соли и детской
беспамятной кори,
да платок
со слезой,
да дельфин и русалка на море.
***
...И чайки чего-то просили у моря для нас:
хорошей погоды, подброшенной волнами рыбки
с блестящим брюшком, перламутровыми плавниками.
А солнце садилось на спины встревоженных птиц
и крыльями их поводило в оранжевой пене прибоя.
За первым теченьем стиха начиналось второе,
и прошлое разом теряло свой вкус -
так пресные реки текут и текут в океан,
пока не застынут, пока не придут и не скажут:
Весна. И снова захочется водам обняться,
и пресную горечь той солью морской осолить,
которая нас в сентябре отыскала:
течет с полотенца, стоит на губах,
когда ни проснешься, когда языком ни коснешься
своих ли, чужих - без разбору...
***
Юг проветрен как спальная комната,
будто нету у лета предела.
Но гляди -на зеленом шиповнике
первая ветка созрела.
И все менее теплые волны
бьют о берег все более веско,
и все тянется пляж незаполненный,
и флажок развевается детский.
И такое приходится вынести
на допросе у Синего моря,
что не стыдно грехов и провинностей,
но душа не несет их - не может.
52.
Перед тобой закроют магазин,
пойдешь, в себе воображая старость,
и в запотевших стеклах вид товаров
расплывчат так, как слишком уж вблизи
увиденная жизнь. Теперь недаром
боишься писем, и теснят в груди
провинция, тоска, психоанализ.
А ты немытой улицей пройди,
ложись, в пустой постели поваляйся,
не зная дела. И не приведи
Господь тебе соревноваться в слове.
Деревья накрутили бигуди и ждут весны.
Должно быть, наготове
соседи-малыши с большим мячом.
И только ты, выходит, не при чем.
53.
Подробности вошли в мои стихи.
В горах посуды, фонарей, трещеток
зачеркнутых (читай черновики)
зарыта и пробьется ненароком
та золотая жилка, чьи витки
уводят в землю загодя, до срока.
Но не затем, чтоб в норах напрямки
ползти к Москве, слепою тычась мордой,
а чтоб сильней играли желваки,
чтоб разогнуться в небо, чтобы город
поднять в руках. Пожалуй, не таким
как я, садиться и марать бумагу.
Морковному, застиранному стягу
один, тайком и вслух, побатальонно
я присягал. Но в нынешних знаменах
густеет время, закипают краски
пунцовой, кумачевой кровью лет.
Я не желал бы и господской ласки,
и в отреченьи преступленья нет,
и белая бумага - не указка,
во всяком случае, на этот свет.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: