Невольно Джанина подыграла им. На столе она оставила почтовую открытку с фотографией Мавританского замка, и еще хуже то, что, по–видимому, она оставила железнодорожный справочник открытым на странице с названием станции Чипингфилд. Все это было наиболее вероятным, хотя и не исключало особую слежку за ней. Так или иначе, им не трудно было догадаться о ее намерении установить контакт с мисс Кэрью. Но они успели опередить ее в этом. На сцену снова вышел Равалло. Он выдал себя за Сэмми, когда позвонил мисс Кэрью и сказал, что некая Джанина вскоре посетит ее, что нужно сделать то–то и то–то и ни в коем случае не говорить ей о том, что звонил сам Сэмми.

Итак, следовательно, Джанине, несомненно, было сказано, что она должна направиться в определенное место, и, скорее всего, она туда и направилась, не подозревая о западне.

Собственно, это и было главной причиной того, что по отношению к Равалло я решил не останавливаться ни перед чем. Голвейда должен был довести свое дело до конца.

Тем временем я свернул в узкий проход, который вел прямо к служебному входу в кинотеатр. Двигаясь в тени заборов и деревьев, я прошел мимо нужных мне дверей и внимательно осмотрел ближайшую аллейку. Все было тихо, и ни одной живой души не видно. Я вернулся к служебному входу. Освещавшая его лампочка была включена, а сама дверь помещалась в небольшой нише в стене, что делало человека, прижавшегося к ней, почти невидимым со стороны улицы.

Я прислушался. Из помещения не доносилось ни звука. По всей вероятности, там было пусто. Вряд ли уборкой занимались в этот час. Все же в течение нескольких минут я прислушивался и лишь затем принялся за дверь. Это была двойная дверь со старомодным замком, поддавшимся моим усилиям почти без звука.

Я вошел внутрь, закрыл за собой дверь, запер ее и, неподвижно стоя в коридоре, вновь прислушался. Но все вокруг было тихо. Я включил свой электрический фонарик и осмотрелся. Коридор, в котором я находился, вел к сцене. По обе стороны виднелись небольшие ниши, в которых помещались одностворчатые двери. Перед каждой дверью было несколько каменных ступенек. Я подошел к первой двери справа и открыл ее. Здесь находились проигрыватели, различные принадлежности к ним и довольно много мелких музыкальных инструментов.

Следующая дверь вела в конторку управляющего, а третья и последняя — в комнату обслуживающего персонала.

Я вернулся по коридору обратно и принялся обследовать помещения, расположенные слева. На дверях первой же комнаты слева я заметил табличку с надписью; «Великий Равалло — величайший в мире имитатор».

Дверь была заперта, и моя отмычка вновь вступила в дело. Войдя в комнату и убедившись, что окно надежно затемнено, я включил свет и, стоя у двери, внимательно осмотрел помещение.

Комната представляла собой обычную артистическую гримерную. На столе, возле зеркала и на стенах лежали и висели фотографии Равалло, афиши, плакаты, вырезки из журналов и газет, черно–белые и красочные; в углу на вешалке висел вечерний фрак и другие принадлежности для выхода на сцену. Возле стола стояла обычная плетеная корзинка для мусора.

Я принялся за тщательный осмотр всего содержимого. Исследовал даже подкладки фрака и пиджака, подошвы и особенно каблуки ботинок. 'Опрокинул корзинку для мусора на пол и тщательно пересмотрел все бумажки.

Но не обнаружил ничего.

Ссыпав мусор обратно в корзинку и расположив все вещи в том порядке, в каком они находились до меня, я присел за столик.

Тут находились различные принадлежности для грима, коробка пудры, баночка вазелина, полотенце, ящик с сигаретами и полбутылки виски. Здесь же, среди прочего, лежала небольшая книга в кожаном переплете. Я открыл ее. Это оказалась тетрадь с графиком работы Равалло.

Я принялся внимательно перелистывать и просматривать эту обычную в артистическом мире рабочую тетрадь с датами выступлений. Были записаны все места, где выступал Равалло в течение последних трех месяцев. Большей частью это были провинциальные и деревенские кинотеатры, а также небольшие мюзик–холлы.

Насколько я мог судить, большинство навещаемых Равалло местечек было расположено в районах далеко не маловажного военного значения. Кроме того, по двум–трем из этих районов, помимо самого Лондона, велась пристрелка «летающих снарядов».

На странице с отметкой кинотеатра в Боллинге были помечены часы выступлений, на одном из которых присутствовал и я. Следующая страница оказалась пустой. Выходной день? Я перевернул еще одну страницу. На ней оказалось расписание выступлений Равалло во «Флюгерном клубе» в Пелсберри. Он должен был выступить там два раза.

Последующие страницы были пусты. Следовательно, намечавшееся выступление в Пелсберри должно было быть последним.

Что же. этого надо было ожидать. Группа заканчивала какой–то этап своей деятельности.

Положив книгу на место, я еще раз бегло осмотрел комнату, выключил свет и вышел в коридор, закрыв дверь отмычкой.

Еще с минуту у меня ушло на то, чтобы 'незаметно проскользнуть через служебный вход и запереть его.

Пробираясь по узкому проходу, я попытался представить себе результат усилий Голвейды. Начнет ли говорить Равалло? Значительная вероятность этого, несомненно, существовала, несмотря на то что Равалло должен был понимать свою полную обреченность. Знал это Сэмми, попав к ним в лапы, должен был знать это и Равалло. Возиться с ним мы не имели никакой возможности, и смысла в этом не было абсолютно никакого. Все это Равалло должен был прекрасно понимать, но, с другой стороны, методы Голвейды — это нечто такое, что вполне могло пересилить всякое понимание и вынудить жертву заговорить. На это вполне можно было рассчитывать. Но что он может сказать? Скорее всего, он поступит так, как поступают опытные агенты обеих сторон, попав в затруднительное положение. Он может говорить достаточно правдиво о вещах, которые нам уже известны, избегая всего того, что как раз и представляет для нас ценность первостепенного значения.

Небо вдруг потемнело еще больше, и крупные капли дождя начали падать все чаще и чаще.

Контуры домиков вокруг сливались с чернотой ночи. В голову мне пришла мысль о том, что сказали бы безмятежно спящие респектабельные граждане тихого Боллинга, если бы узнали вдруг, что один из их уютных коттеджей превращен в данный момент в камеру пыток. Впрочем, подумал я тут же, все это в их собственных интересах, и мало ли творится всяких странных и необычных, хотя и очень нужных, вещей во время войны, вещей, которым никогда не суждено увидеть дневной свет.

В настоящий момент, думал я, Эрни Голвейда наверняка уже успел добыть кое–какую информацию, а с Равалло уже давно, вероятно, слетели все остатки высокомерия и чванливости.

Начавшийся было дождь то прекращался, то вновь усиливался, и я для сокращения пути направился напрямик, через поля.

Мысли о Сэмми вновь завладели мною. Что, собственно, могло находиться в руках Сэмми, что так интересовало немцев? В своей записке он ничего не упоминает. Почему? Надеется на Джанину? На то, что я получу этот документ у нее? И так как важность этого документа первостепенная, он даже не рискует о нем обмолвиться хотя бы одним словом? Что ж, все это могло быть, и Равалло мог бы пролить кое–какой свет на этот вопрос. Именно он искал этот документ или фото у Сэмми, и именно он с кем–то еще пытался добыть у Сэмми сведения об этом важном документе. Но что мог представлять из себя этот документ? Так или иначе, Равалло знал об этом гораздо больше, чем я.

Многое он мог бы рассказать и о вечеринке у Маринет. Совершенно очевидно, что именно там случилось что–то такое, что заставило Сэмми резко изменить свое поведение, вынудило его не узнавать меня, не разговаривать, всячески избегать встречи со мной.

Объяснением всего этого могло быть только то, что Сэмми внезапно понял окружавшую его опасность, понял, что имеет дело с хорошо организованной бандой, следящей за каждым его шагом и каждым движением.

К этому заключению он мог прийти только на самой вечеринке и никак не раньше. Если бы он обнаружил эту серьезную опасность до вечеринки, он несомненно связался бы со Стариком и постарался передать информацию мне. Ничего подобного он не сделал.