Прокоп. Он у нас только оттуда. Смотри, костюмчик какой оторвал.

Люся. Небось не в ГУМе…

Ивченко. Ну, не в ГУМе, а что? Это вас волнует?

Люся. Волнует. Идет он тебе очень. Под цвет глаз.

Ивченко. Да?..

Люся. А под твои глаза цвет трудно подобрать.

Ивченко. Да?..

Бэмс. Я в «Неделе» читал, пиджаки не очень носят. Теперь куртки.

Прокоп. Эх… Вот бы Толе моему куртку. У меня хороший парень, школу кончает, все пятерки, две четверки только…

Бэмс (Ивченко). Ты что-то про нынешних хотел рассказать. Ну что они, эти нынешние, примерно?

Ивченко. Нынешние… А вот я тебе расскажу. Я к вам сегодня прямо с экстренного заседания ректората — ЧП. Обсмеяться на этих доморощенных хиппи!.. Знаете, как они лекцию сегодня сорвали?

Люся. Хиппи?

Ивченко. Да какие они хиппи!.. Так, играют в эти дела. Что-то где-то прочитали, в кино видели… Короче, входит в аудиторию лектор… Кстати, наш бывший декан…

Прокоп. «Бум отчислять»?

Ивченко. Кузьмич. Он самый. Ну вот, входит, здоровается, все встают, как положено, тоже здороваются, лектор открывает конспект… И тут девчонки выбегают вперед и всю кафедру вместе с конспектом заваливают… цветами.

Бэмс. Иди ты!

Люся. Красиво.

Прокоп. А может, у него юбилей какой?

Ивченко. Какой юбилей! Он все свои юбилеи еще при нас справил. А потом, я ни на одном юбилее столько цветов не видел. Забавно, да? Зачинщиков будем отчислять.

Прокоп. «Бум отчислять…»

Ивченко. Я сказал — будем.

Прокоп. А знаешь, что меня больше всего в ваших магазинах удивило? За импортным стиральным порошком давятся, а Армстронг — свободно.

Ивченко. А чего тебя тут удивляет?

Прокоп. Луи Армстронг — навалом, а со стиральным порошком у них перебои! Ты представляешь, если бы в наше время, ну, тогда, в пятидесятые, Армстронга на прилавок выбросили — магазин бы разнесли. А тут бери — не хочу. Я себе две взял. Одна изотрется — другую крутить буду. Если, конечно, Толя в институт поступит. Если нет — тогда траур.

Люся. Вообще я не понимаю, как можно на цветы обижаться. Если бы мне какой-нибудь жалкий студентишка какой-нибудь жалкий букетик преподнес, я была бы счастлива.

Прокоп. Это ты как женщина, а педагогам каково…

Люся (Ивченко). Слушай, педагог, а на тебя, наверное, студенточки клюют, а?

Ивченко. Иногда ловлю флюиды.

Люся. Приятно.

Ивченко. Не скрою, для тонуса.

Люся. Завидую.

Бэмс. Что ты говоришь?! У тебя же дочь.

Прокоп. У них дочь!

Ивченко. Ну, было, было! Что ж теперь, сто лет будем помнить, счеты сводить, на воспоминаниях зациклимся… Жить надо! Ребята, оглянитесь кругом, все другое! Страна изменилась — в Жигули — лэнд живем!

Бэмс. Что это — Жигули — лэнд?

Ивченко. У тебя машина есть?

Бэмс. Откуда?

Ивченко. Разбейся — купи! Купи — и разбейся!.. В Жигули — лэнд живем! Все есть!

Прокоп. А вообще распустились, слишком хорошо живут. У нас в провинции не такие. Мой Толя себе этого никогда не позволит. У меня хороший парень. (В сторону Ивченко.) Школу кончает… пятерки все, две только четверки… аттестат скоро получит… в институт собирается…

Ивченко. В какой?

Прокоп. В этот… наш… в твой… к тебе.

Ивченко. В наш? По стопам отца?

Прокоп. Я хотел, знаешь, с тобой поговорить… Ну, насчет конкурса… какие требования… и вообще…

Ивченко. Понял. Не сейчас. Заходи завтра. Я секретаршу предупрежу. Так часа в три.

Прокоп. Звонить не надо?

Ивченко. Нет. Скажи: «К Пеньку» — и прямо в кабинет.

Прокоп. Спасибо, старик.

Люся (Ивченко). А с цветами что стало?

Ивченко. В каком смысле?

Люся. Ну, куда делись потом цветы-то?

Ивченко. А-а-а… Целый день ходили по институту как победители — с букетами и в венках. Завтра этих мальчиков и девочек сюрприз ждет. Проект приказа у меня на столе. Будем отчислять.

Прокоп. О господи!

Люся. Помнишь, Бэмс, у тебя присказка была: «Малиновый бьюик с белой баранкой». По любому поводу — «Малиновый бьюик с белой баранкой».

Бэмс. Что ты этим хочешь сказать?

Люся. Ничего, просто вспомнила…

Прокоп (Ивченко). У тебя какого цвета машина?

Ивченко. Вишневого.

Люся. Почти малиновый… С белой баранкой?

Ивченко. Нет, у меня, как у всех, руль черный.

Бэмс. Я на них смотрю, на это поколение… Ходят как хотят. Я иногда иду по улице, совсем близко подхожу или вообще незаметно так в их толпу влезаю и иду вместе с ними. И ты знаешь, ничего — даже не замечают, что чужой.

Ивченко. Безразличные. Им наплевать.

Бэмс. Нет! Вписываюсь! Вписываюсь в их компанию. А что пиджачок у меня потертый, брюки всегда неглаженые… А ты, Ивченко, не впишешься.

Ивченко. Почему?

Бэмс. Одет с иголочки. Эх, вот я бы тот, из пятидесятых, да они, это раскованное поколение, да если б нам вместе — мы бы этот мир крепко качнули!

Ивченко. Оставь, Бэмс! Перебесятся — хорошими чиновниками станут. Я уже видел, как это бывает.

Бэмс. Где бывает?

Ивченко. На Западе.

Бэмс. На Западе…

Ивченко. Куда там, к примеру, хиппи делись? В конторах сидят, по фирмам устроились, чистенькие, постриглись, сидят не пикнут.

Прокоп. Нет, мы учебу ценили, жили-то на стипендию, да я еще матери в Челябинск старался всегда сотенку послать… Старыми. Всегда! Тогда еще старые деньги были.

Ивченко. Ведь что получилось… Кончилась война в сорок пятом, приехали наши солдаты, офицеры домой, Европу повидали, с американцами на Эльбе встречались и вообще встречались. К нам товары американские пошли — «виллисы», помните, «студебекеры»…

Люся. Мой дядька с войны приехал в пальто кожаном. Реглан, пояс, карманы накладные — ходил, кожей скрипел…

Ивченко. Американские картины пускать стали, трофейные…

Прокоп. «Девушка моей мечты»! Сила!

Ивченко. И это появилось: «Дети до шестнадцати лет не допускаются». Но меня-то пускали — я всегда длиннее своего возраста выглядел. Ну вот, мы все это тогда и увидели… Потом — бац! — речь Черчилля в Фултоне, «холодная война», контакты — пшик… И дальше мы эту западную жизнь дорисовывали своими доморощенными красками.

Прокоп. Нет, мой Толя в филармонию ходит, и волосы короткие.

Ивченко (Прокопу). Я помню — завтра в три.

Прокоп. Спасибо, старик.

Ивченко. Что мы представляли себе? Мы представляли, что сидят там все в ресторанах, в клетчатых пиджачках, дымят сигарами, ноги на стол, ну и, конечно, джаз рубает, девочки ножками дрыгают… И вот некоторые годами жили этой ложной моделью. А жизнь на Западе была не совсем такой, а потом и совсем не такой. У них были свои сложности, свои проблемы… А некоторые все мечтали обо всех этих вещах, которые давно ушли в прошлое. Вот там и остались…

Бэмс. Это он меня имеет в виду.

Прокоп. Кочумай…

Бэмс. Молчу, чувачок, молчу… Он — «чу», я — «ча».

Люся. А у меня мама считала, что в ресторанах едят только спекулянты и шпионы. А если я на такси домой приезжала — она слышала, как дверца хлопала, — мама всю ночь не спала, все думала: раз ездит на такси, значит, пошла по опасной дорожке.

Бэмс. Ты знаешь, если бы меня сейчас спросили, что бы я хотел, ну, самое такое фантастическое, если бы можно… Я бы знаешь чего хотел — вот где-нибудь примоститься между двумя нотами, ну, например, в композиции Дюка Эллингтона «Настроение индиго», пристроиться там, пригреться, и больше ничего не надо, до конца жизни ничего не надо… У Дюка там, в «Настроении индиго», есть такое место «ти — та», я так думаю, туда как раз можно протиснуться, между «ти» и «та», примоститься, свернуться калачиком, пригреться, а мелодия мимо тебя течет, обтекает, и ты вместе с ней поплыл, и тебе хорошо… До конца жизни ничего не надо.