Евгений. Не очень…
Юра. А жить где будете, молодые?
Евгений. Квартиру сниму! Комнату! Что вы все заладили?.. Зубами вопьюсь в телефон, растрясу всех знакомых, в лепешку разобьюсь — что я, два-три адреса не вырву? У тебя, кстати, нет на примете хаты?
Юра. Без меня.
Евгений. Вы меня не запугаете! Идите все к черту! К дьяволу! На фиг! Кто я вам?..
Юра. Ну что же, я считаю, ты вполне готов к разговору. И насчет ощущения охотника эффектно, и с ловцом удачи неплохо придумано. Закрепи.
Евгений. Что вы за люди? Никогда мы вас не поймем.
Юра. Мы вас тоже.
Евгений. Кто это «мы»?
Юра. А кто это «вы»?
Евгений. Нет, к разговору я не готов. Что я тут говорил… «Дикарь и джентльмен»… Пошло. Я срежусь на первом же вопросе.
Юра. Здесь я тебе ничем помочь не могу. Но если ты провалишься, я поговорю со своими ребятами, может, мы тебя возьмем в артель. Ты шрифты любишь?
Хлопает дверь в прихожей. Щелчок замка. Евгений вздрагивает.
В комнату входит Катя, жена Евгения, мать Юры.
Катя. Ты сегодня рано.
Евгений. Я ухожу.
Катя. Сейчас я что-нибудь приготовлю.
Евгений. Не надо.
Катя. Ты уже где-то перекусил?
Евгений. Я ухожу совсем. Из дома.
Катя. Ага. (Пауза.) Иди.
Евгений. И ты ни о чем не хочешь меня спросить?
Катя. Нет. Впрочем… который час?
Евгений. Так. Тогда я потопал… (Еще секунду стоит посредине комнаты. Потом выходит.)
Щелкает замок в прихожей. Юра неожиданно горячо бросается к матери.
Юра. Мамочка!..
Катя. Уйди, щенок! (Резким и сильным движением, которого трудно было ожидать от усталой женщины, отбрасывает от себя сына.)
Юра отлетает на диван, а Катя бессильно опускается на стул. Некоторое время они неподвижно сидят каждый на своем месте. Катя не мигая смотрит прямо перед собой. Затем начинает говорить.
У нас в отделе есть один ветеран. Ну, такой чудила. Каждый раз про войну только смешные истории рассказывает. Его послушаешь, так это были четыре самых веселых года. А что, народ-то молодой, им по восемнадцать — двадцать лет было. Командовали старшие, а воевали молодые… Вот сегодня травит: собака к их батарее приблудилась, и почему-то ей понравилось масло, которым они пушки смазывают, стволы внутри. И вот однажды залезла эта собака в большую пушку, нализалась там этого масла и заснула. А рано утром — боевая тревога. «Батарея, огонь!» Они и пальнули из этой пушки. И вот, говорит, видим, как летит наша собака впереди снаряда. Летит и лает. Немцы, как увидели это, сразу разбежались, и второго выстрела не потребовалось… Веселый мужик! Весь отдел обхохотался. У него двух ног нет. Летит, говорит, впереди снаряда и лает… (Сыну.) Ты ел?
Юра. Не хочется.
Катя. Я там принесла кое-что в сумке.
Юра. Он мне все рассказал.
Катя. Морская паста «Океан».
Юра. Ей восемнадцать.
Катя. Прекрасный возраст. До двадцати еще ой-ей-ей сколько!..
Юра. Восемнадцать — это уже перестарок.
Катя. Ну, тогда мне где-то под девяносто.
Юра. Скорей бы стать сухоньким старичком, сидеть в проветренной комнате за большим письменным столом и читать толстые книги.
Катя. Почему у тебя нет девушки? Тебе ни разу не звонил женский голос. Матери не любят, когда девушки телефон обрывают. Но когда совсем не звонят, тоже как-то не по себе.
Юра. Мне дорого свободное время.
Катя. Ты все равно лежишь на диване или крутишься в своем вращающемся креслице. У меня сейчас тоже будет много свободного времени…
Юра. Будем изучать шумерский язык.
Катя. Какой?
Юра. Ты знаешь, я не могу читать «Евгения Онегина». Все время натыкаешься на какие-то окаменелости. «Мой дядя самых честных правил…», «Я к вам пишу, — чего же боле…», «…и быстрой ножкой ножку бьет…» Все знают всё еще со школы. Пушкинский текст сегодня состоит из готовых блоков. Как кухонный гарнитур. Невозможно получить удовольствие. Я хочу перевести «Евгения Онегина» на шумерский или еще на какой-нибудь мертвый язык, чтобы потом я один мог бы читать и перечитывать это произведение.
Катя. Один?
Юра. С тобой. Сначала переведем, а потом будем читать. На всю жизнь работы и удовольствия. Жизни не хватит.
Катя. А все-таки жаль, что у тебя нету девушки. Сейчас бы она нам очень пригодилась…
Юра. Если только у отца отбить.
Катя. А что — идея!
Юра. Вот это, я понимаю, треугольник!
Катя. Не выдержишь конкуренции.
Юра. А что в нем такого особенного?
Катя. Тебе не понять.
Юра. Сама же говорила: «У нас в доме два холодильника — отец и Минск-5».
Катя. Может, хорошо, что он решился. Во всяком случае, холодильником его уже не назовешь.
Юра. У меня от вас кружится голова.
Катя. Иди и покрутись в своем кресле в обратную сторону!
Юра. Ну нет! Срочно изучить мертвый язык и забыть живой. Чтобы ни с кем никогда ни слова.
Катя. Интересно, как по — шумерски будет «Я вас люблю»?..
КАРТИНА ТРЕТЬЯ
Квартира, куда по объявлению о сдаче комнаты приходит Евгений. Тесная темная прихожая, из нее вход прямо на кухню. Нам могут быть также видны комнаты: та, в которой живет хозяйка, и другая, предназначенная для сдачи жильцам. Хозяйка Вера Васильевна сидит на кухне и ест прямо со сковородки жареную картошку. Хозяйке где-то за пятьдесят, но видно, что нерастраченная молодость задержалась в ней.
Звонок во входную дверь. Хозяйка идет открывать.
Вера Васильевна. Кто там?
Голос Евгения (из-за двери): «Я по объявлению».
Вы один?
Голос Евгения: «Один».
Небольшая пауза.
Скажите еще что-нибудь.
Голос Евгения: «Я не знаю, что сказать…»
Достаточно. (Открывает дверь.)
Евгений входит в прихожую.
Евгений. Почему вы спросили, один ли я? Боитесь?
Вера Васильевна. Нет. Мне понравился ваш голос.
Евгений. Я по объявлению.
Вера Васильевна. Хотите жареной картошки?
Евгений. Можно посмотреть комнату?
Вера Васильевна. Не хотите?
Евгений. Я картошку не употребляю.
Вера Васильевна. Это потому, что ваша жена не умеет ее жарить.
Евгений. Я вообще мало ем.
Вера Васильевна. Вот это напрасно.
Евгений. Вам же лучше. Мы не будем вечно торчать на кухне.
Вера Васильевна. О, я научу вашу жену готовить! Вы располнеете. Вам пойдет.
Евгений. Где комната? Я спешу. Закончим процедуру.
Вера Васильевна. Как вы сказали?..
Евгений. Что?
Вера Васильевна. Последнее слово.
Евгений. Процедура.
Вера Васильевна. Произнесите это слово медленнее.
Евгений. Зачем?
Вера Васильевна. Я прошу.