– А где мои канарейки, мама?

– Эти птицы, что ли? Оф! Не могу я за всеми смотреть! За вами смотри, за птицами смотри! Я же не железная, не правда? – Мама пытливо посмотрела на Аделаиду, чтоб окончательно выяснить, что думает о ней дочь: «железная» она, или не «железная»?! – И потом, Сёмочка маленький постоянно подбирает с пола эти самые семена и кладёт себе в рот. Я их выпустила на свободу! Пусть летают, правда? Может, гнездо себе сделают! А клетку папа выбросил.

А тут у Марины в «Букваре» целая кошка!

Аделаида очень старалась, выполняя задание.

– Готово? – Мама оторвалась от журнала.

– Да, – нетвёрдо ответила Аделаида.

– Ошибки есть?

– Кажется, нет.

– Так по-твоему, или правда нет? – Мама всё ещё давала очередной последний шанс.

– Нет! – Аделаида решила быть твёрдой.

– Ну, давай, посмотрим, что у тебя тут! – Мама с сомнением взяла тетрадь в руки. – А это что ещё за «Морина»? Вот, вот здесь, в названии! В названии, я говорю! Слепая, не видишь?! От слова «мор», что ли? Ты знаешь, что такое «мор»?!

Аделаида не знала.

«Мор», – грозно продолжала мама, – это имя существительное, когда люди мрут от голода или эпидемий! Поняла?!

Она не поняла, что такое «эпидемий», но что где-то люди мрут – поняла.

Она часто видела мёртвых птиц, попавших под машину собак и кошек. Недавно во дворе сказали, что «умерла Пело-бабо». Потом собралось много людей в чёрном, по вечерам играла грустная музыка, а потом её в гробу, похожем на лодку из парка, только красивее, взяли на руки и куда-то все вместе пошли. Аделаиде объяснили, что «мёртвый» – когда не дышит. Только она всё равно не могла понять, как Пело-бабо, которая ещё вчера кормила кур, не дышит. Ей казалось, что Пело-бабо просто притворяется и решила прилечь, чтоб отдохнуть, а её положили в лодкообразный гроб и куда-то унесли. Аделаида два дня ждала, что Пело-бабо снова появится во дворе, но через два дня просто про неё забыла. Мрачные люди в чёрном произвели на неё неизгладимое впечатление. Поэтому, когда мама сказала, что «мор» – это когда умирает сразу много людей, ей стало очень страшно!

В отличие от предыдущих разов мама не стала требовать бритву. Она посмотрела не на Аделаиду, а куда-то вбок и кротко произнесла:

Переписывай заново! От дурной головы ногам-рукам покою нет!

Аделаида принялась переписывать, думая, почему мама слова «ногам-рукам» произносит как одно слово. Ведь надо сказать «ногам и рукам»!.. Аделаида снова выводила словечко за словечком: жирная линия – сильный нажим, волосяная – слабый…

– Готово! – Она подошла к дивану.

– Покажи!

Мама пробежала глазами по тексту:

– «Мука», надо полагать, «Мурка»? Ну, что ж! Иди, переписывай заново!

Потом «Марина» оказалась с маленькой буквы. Потом вышло не «кис-кис» а «ки-кись» и ещё много-много чего выходило. Мама не била, не подтирала бритвой ошибки и даже не кричала. Она просто, возвращая тетрадь, продолжала смотреть мимо и тихо говорила:

– Перепиши!

Она, наверное, в «Семье и школе» вычитала, что надо детям прививать усидчивость и не раздражаться по мелочам. Аделаида, совершенно потеряв количество разов, всё переписывала и переписывала, пока не кончилась тетрадь.

У Аделаиды слипались глаза. Марина вместе с Муркой раздваивались и плыли в белом тумане прямо за гробом Пело-бабо. Но мама была неумолима:

Переписывай, – повторяла она. – Мне просто жалко твои руки, потому, что голова у тебя дурная. А от дурной головы ногам-рукам покою нет!

На третьем листе новой тетради мама, обнаружив «прешла», всё-таки не выдержала:

– Я тебя сейчас изобью, как скотину! Поняла?!

Аделаида поняла. Она только не поняла: почему надо скотину бить? Она, к примеру, очень любила двух своих кур – и Белку и Стрелку. Она бы никому не дала их обидеть. Кощейкины свиньи, правда, не очень ей нравились, они были такими огромными и вечно грязными и от них во дворе завелись гигантские, как воробьи, мухи. Но она бы и этих свиней бить не стала.

Она снова переписала текст. Как оказалось – в последний раз. Правда, после строк «Иди ко мне, Мурка, я дам тебе малака» она таки получила своё! Самым примечательным и запоминающимся был факт, что получила она не только за последнее «малако», но и за все предыдущие разы одномоментно. После чего мама взяла бритву и зачистила оба «а». Однако мама слишком долго сдерживалась, поэтому все обуревавшие её чувства вложила в единое – ненависть к тетрадному листу. От чего вместо букв «о» образовались две сквозные дырки, через которые светилась предыдущая страница.

Сволочь! Посмотри, что ты наделала! Я терплю, терплю, говорю ей ласково: Аделаидочка, доченька, перепиши! А это дрянь – чем дальше, тем больше ошибок! Я ей слово, она мне десять! Я ей слово, она мне десять! И чем дальше – тем больше! Нет, я вижу – ты по-хорошему не понимаешь! Вот сейчас я тебя палкой поглажу, сволочь такая! Я тебя научу не думать о чём попало, а переписывать внимательно! Ротозейка! Я тебя буду держать в ежовых рукавицах!

Мама распалялась всё больше. Аделаида молча смотрела в пол.

Василий! – Голос мамы перешёл на визг. – Ты посмотри на это дерьмо! Стоит и молчит как истукан, как будто я не с ней разговариваю. А! – Маму вдруг осенила догадка. – Она специально это делает, чтоб меня разнервировать! Специально делаешь, сволочь?! – И мама схватила Аделаиду за волосы.

Аделаида, не в силах больше сдерживаться, от страха, но больше от обиды и безысходности заревела в голос.

Папа начал нарезать привычные круги вокруг мамы:

– Башина вур! Башина вур! – советовал он ей.

Вдруг он обратился к ревевшей, как белуга, Аделаиде:

– Бэсовестни! Нэ кричи! Ребйонка разбудиш! Ребйнок тока заснул эле-эле. Ребйнок праснёца! Посмотри, как ты маму разнэрвировала!.. Сэчас из-за тебя ей будэт сэрцэм плохо! Извинис, сэчас же! Извинис, каму гавору! Скажи, что болшэ так не будеш! Тэбэ уже шест лэт, у тебиа растот млачий братык, катори ти далжна кантралироват, а ти пасмотри, чэи занимаэся!! Извинис перед мамай, а то я сечас нэ знаю что будэт! Скажи – извини, мамачка! Извини, мамачка! (Бессовестная! Не кричи! Ребёнка разбудишь! Ребёнок только заснул еле-еле. Ребёнок проснётся! Посмотри, как ты маму разнервировала! Сейчас ей из-за тебя сердцем будет плохо! Извинись сейчас же! Извинись, кому говорю! Скажи, что больше так не будешь! Тебе уже шесть лет, у тебя растёт младший братик, которого ты должна контролировать, а ты посмотри чем занимаешься! Извинись перед мамой, а то я сейчас не знаю, что будет! Скажи: извини, мамочка! Извини, мамочка! Поцелуй маму!)

Папа подталкивает Аделаиду в спину в сторону мамы. Аделаида, стараясь плакать не так громко, чтоб не разбудить Сёму, стараясь дотянуться до маминой щеки, лезет целоваться.

– Мамочка! Извини меня, пожалуйста! Я больше так не буду! Я буду внимательной!

Мама становится на цыпочки и отворачивает лицо.

– Аделаида! Чтоб ты сдохла, Аделаида! Не нужны мне твои поцелуи! Посмотри, дерьмо собачье, что ты со мной делаешь! Чёрт с тобой – иди мой рожу, пока ребёнок правда не проснулся, и убирайся спать. Видеть тебя больше не могу!.. Чтоб ты сдохла уже скорее, а-а-а!

Прошло несколько дней, прежде чем Аделаида поняла, что маме новый сценарий очень понравился. Особенно финал с мольбами о прощении. Кроме того, мама стала совсем без напряжения входить в роль великомученицы, которая безропотно несёт «свой крест» (она так и говорила: «Несу свой крест!..») и перед которой периодически Аделаида должна извиняться за весь мир. Для внедрения в жизнь наказания за разного рода тяжёлые проступки отныне был выбран оптимальный сценарий.

Великомученица мама, конечно, в заглавной роли; папа нечто среднее между распорядителем бала и конферансье. Мама начинала первой, медленно и выразительно, как бы производя психическую атаку. Потом от своих же монологов она распалялась всё больше и больше, говорила всё громче и громче, потом плавно переходила на крик. Именно с первым криком мама обычно и приступала к физическим воздействиям. Причём, Аделаида не пыталась ни уворачиваться, ни убегать. Она просто громко ревела, каждый раз как бы забывая, что чем раньше начнёшь просить прощения, тем быстрее всё это закончится. После третьего или четвёртого выпада маминой правой, на арену выходил папа. Он начинал бегать вокруг неё и тошнотворное «башина вур!» (По голове не бей!) перетекало в «извинис сечаже!!!» (извинись сейчас же!). Папа как бы подавал Аделаиде команду, мол, получила заслуженное, а теперь, если хочешь изменить ситуацию, – давай, приступай к отведённой тебе роли и начинай просить прощения! Четвёртое действующее лицо – Семён, чаще всего молча наблюдал за перипетиями с таким же живым интересом, как смотрел мультик про Карлссона. Он садился на диван, или в кресло, жуя какую-нибудь конфету. В глазах его горело неподдельное любопытство и азарт. Казалось – его очень забавляют эти сцены и он каждый раз разочаровано вздыхал, когда Аделаиду, наконец, отправляли умываться…